Осень в тот год выдалась на диво сухая и тёплая. Бабы говорили — к долгой зиме, но пока что зима казалась чем-то далёким и невозможным. Солнце стояло высоко, трава на лугах уже начала желтеть, но ещё держалась упруго и сочно — самое время для сенокоса.
Степан не вылезал из трактора третьи сутки. Вместе с другими мужиками они косили заливные луга за речкой, скирдовали сено, таскали тюки. Руки гудели, спина ныла, но внутри поселилось что-то похожее на покой. Работа выматывала так, что к вечеру он просто падал на кровать и засыпал мёртвым сном без снов.
Катя больше не приходила.
Иногда, в минуты затишья, когда трактор глох и наступала тишина, он ловил себя на том, что прислушивается — не мелькнёт ли за стогом знакомый силуэт. Но нет. Только ветер, только птицы, только далёкий лай собаки на том берегу.
— Степан! Обедать! — кричала с другого конца поля баба Нюра, разворачивая узелки с едой.
Он глушил мотор, слезал с промасленного сиденья и шёл к костру, где уже собралась вся бригада. Мужики сидели кто на чём, тянули из кружек горячий чай, перебрасывались шутками. Степан садился с краю, молча ел, слушал.
— А ты чего такой хмурый? — толкал его в бок молодой тракторист Колька, весёлый парень, только вернувшийся из армии. — Сенокоса сколько навалили — завались! Радоваться надо.
— Радуюсь, — отвечал Степан, но уголки губ даже не дрогнули.
Колька только рукой махал и подкатывал к дояркам, которые сидели отдельно, кучкой, и звонко смеялись его шуткам.
Анисья тоже была здесь. Вместе со всеми помогала управляться с едой, разливала чай, собирала пустые кружки. На Степана старалась не смотреть, но он чувствовал её взгляд — короткий, быстрый, как птичка клюнет.
— Степан, добавки хочешь? — спросила она, подходя с котелком.
— Давай, — протянул он кружку.
Их пальцы на миг соприкоснулись. Горячий металл, её холодные пальцы. Анисья отдёрнула руку, расплескав немного чая.
— Ой, прости!
— Ничего, — Степан вытер руку о штанину. — Ты сама-то ела?
— Ела, — кивнула она, но он заметил, что её кружка стоит нетронутой.
— Садись, — он кивнул на место рядом с собой на траве.
Анисья поколебалась, но села. Сразу стало тихо вокруг — мужики заухмылялись, доярки зашушукались. Колька даже присвистнул, но под суровым взглядом бабы Нюры притих.
— Чего они? — спросил Степан, жуя хлеб.
— Не обращай внимания, — Анисья покраснела. — Языки без костей.
— Пусть болтают, — он пожал плечами. — Мне не жалко.
Они сидели молча, глядя на реку. Солнце играло в воде, дробилось на тысячи мелких бликов. Где-то высоко в небе тянулся птичий клин — гуси на юг полетели.
— Красиво здесь, — тихо сказала Анисья. — У нас в городе такого нет.
— В городе, говорят, по-другому красиво. Фонари, витрины, — Степан усмехнулся. — Не был никогда.
— И не надо. Здесь лучше. Вольнее.
Степан повернулся к ней. Она сидела, подобрав под себя ноги, обхватив колени руками. Ветер шевелил выбившиеся из-под косынки волосы. Молодая, чистая, с ясными глазами. И такая... живая. До дрожи, до боли живая.
— Анисья, — позвал он.
— Мм? — она повернулась.
— Спасибо тебе.
— За что? — удивилась она.
— За всё. За молоко, за пирожки. За то, что не бросила тогда. Многие бы бросили. А ты нет.
Анисья опустила глаза. Долго молчала, теребя край халата. Потом подняла голову — и в глазах её стояли слёзы, но она улыбалась.
— Я не могла бросить, Степа. Я как увидела тебя тогда, в коровнике... У меня сердце оборвалось. Я думала — пропадёт человек. А ты не пропал. Ты молодец.
— Ты помогла.
— Я только молоко носила, — она смущённо улыбнулась.
— Не только, — Степан взял её за руку. — Ты живая рядом была. Это главное.
Они сидели так, держась за руки, и смотрели на реку. А вокруг кипела жизнь — мужики докуривали, доярки собирали посуду, Колька заводил свой трактор. Но для них двоих время будто остановилось.
*****
Вечером, когда солнце уже село и на небе высыпали первые звёзды, Степан сидел на своём крыльце. Курил, глядя на дорогу. Ждал? Сам не знал.
Анисья пришла, когда уже совсем стемнело. Подошла тихо, остановилась у калитки.
— Можно? — спросила.
— Заходи.
Она вошла во двор, села рядом на ступеньку. Ту самую, где раньше сидела Катя. Степан заметил это, но ничего не сказал. Время другое. И ступенька та же, да не та.
— Ты чего не спишь? — спросил он.
— А ты?
Он усмехнулся:
— Привык уже луну караулить.
— Красивая сегодня луна, — Анисья задрала голову. — Полная. В городе луну не видно, фонари мешают.
— А ты часто про город вспоминаешь?
— Нет, — она покачала головой. — Редко. Мне здесь нравится. Люди другие. Проще. И воздух... — она глубоко вздохнула. — Воздух здесь особенный. Пахнет сеном и свободой.
Степан промолчал. Докурил, притушил окурок о ступеньку.
— Анисья, — начал он осторожно. — Ты это... Ты не думай, что я не понимаю. Я всё понимаю. И про тебя, и про себя. Только я не знаю, смогу ли. Понимаешь? Катя... она не ушла до конца. Не из сердца — оттуда никогда не уйдёт. А из головы? Из головы тоже не уходит. Я боюсь, что ты всегда будешь второй. Это нечестно по отношению к тебе.
Анисья долго молчала. Потом повернулась к нему — и в лунном свете глаза её блестели.
— А я не хочу быть первой, Степа. Я хочу быть рядом. С тобой. Таким, какой ты есть. С твоей памятью, с твоей болью, со всем. Я не боюсь быть второй. Я боюсь быть никому не нужной.
Степан смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то тает. Ледяная корка, которой было обмотано сердце, давала трещину.
— Дура ты, — сказал он тихо и вдруг притянул её к себе. — Кому ты не нужна? Ты же светлая вся. Чистая. Как река на рассвете.
Она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. Плечи её вздрагивали — плакала. А он гладил её по голове, по спине, по растрепавшимся волосам и впервые за долгие недели чувствовал, что сердце бьётся ровно. Не бешено, не отчаянно — а ровно, спокойно, как положено живому человеку.
— Я попробую, — сказал он в темноту. — Обещаю тебе, попробую. Только ты помоги.
— Помогу, — шепнула она сквозь слёзы. — Куда ж я денусь.
Луна поднялась выше, заливая двор серебряным светом. Где-то далеко за деревней завыла собака, и тут же стихла. Ночь стояла тихая, тёплая, не по-осеннему ласковая.
И никто из них не заметил, что в тени старого тополя, на самом краю двора, стояла женщина в ситцевом платье. Стояла, смотрела на них — и улыбалась. Светло, без горечи. А потом повернулась и пошла прочь, в сторону кладбища, растворяясь в лунном свете, как утренний туман.
— Прощай, Стёпа, — шепнул ветер. — Живи.
Степан вздрогнул, обернулся. Никого. Только тополь шумит листвой, только тени качаются.
— Ты чего? — спросила Анисья.
— Ничего, — он прижал её крепче. — Показалось.
******
На другой день председатель Игнат Семёнович вызвал Степана в контору. Сидел, хмурил брови, перебирал бумаги.
— Слушай, Степан, — начал он без предисловий. — Тут такое дело. Район требует, чтоб от нашего совхоза на курсы механизаторов отправили кого-то. В город, на три месяца. Ты у нас мужик грамотный, трактор знаешь. Поедешь?
Степан задумался. Город — это что-то далёкое, чужое. Он никогда не был дальше райцентра.
— А надолго?
— Сказал же — три месяца. К зиме вернёшься.
Степан молчал. В голове проносились мысли: Анисья, работа, дом. И Катина могила, которую некому будет обиходить.
— Думай, — председатель откинулся на стуле. — Дело хорошее. Квалификация, опять же. Вернёшься — мастером поставим. Но если не хочешь — не неволю.
— Можно завтра ответ дать? — спросил Степан.
— Давай завтра.
Вечером он сидел на крыльце и курил одну за другой. Анисья пришла, как обычно, села рядом, молчала, ждала.
— В город зовут, — сказал он наконец. — На курсы. На три месяца.
— Поедешь?
— Не знаю. Ты как ?
— Я? — она удивилась. — А я тут. Работать буду. Ждать.
— Три месяца — долго.
— Быстро пролетят. Зима на носу. Оглянуться не успеешь — весна.
Степан смотрел на неё и думал о том, как она изменилась за это время. Перестала быть чужой, приезжей. Стала своей. Родной почти.
— Вернусь — женюсь, — сказал он вдруг.
Анисья замерла. Повернулась к нему, вглядываясь в лицо — не шутит ли?
— Ты серьёзно?
— А чего шутить? — он пожал плечами. — Я старый уже, мне тридцать два. Тебе вон сколько?
— Двадцать пять.
— Самое время. Если ты не против, конечно.
Анисья молчала. А потом вдруг обхватила его руками за шею и прижалась изо всех сил.
— Глупый ты, Степан. Кто ж против-то?
Он гладил её по спине, по волосам, а сам смотрел куда-то в темноту, где за околицей темнело кладбище.
— Катя бы одобрила, — сказал он тихо. — Она добрая была.
— Одобрила, — шепнула Анисья. — Обязательно одобрила.
Ночь укрыла их тишиной и звёздами. А утром Степан пошёл к председателю и сказал:
— Согласен я. Поеду.
*****
Автобус трясло на ухабах так, что Степану казалось — сейчас развалится к чертям собачьим. За окном мелькали поля, перелески, редкие деревеньки с покосившимися избами и чёрными провалами окон. Он ехал в город впервые в жизни, и от этого было не по себе.
Рядом дремал Колька — его тоже отправили на курсы, за компанию. Молодой, весёлый, он воспринимал поездку как приключение. Ещё бы — город, девки городские, кино, может, даже ресторан какой. А Степан сидел, сжимая в руках авоську с нехитрыми пожитками, и думал об Анисье.
Провожали его всей бригадой. Баба Нюра плакала, будто насовсем прощалась, Петрович жал руку и наказывал учиться хорошо, а Игнат Семёныч даже из конторы вышел — фуражку снял, махал вслед. Анисья стояла чуть поодаль, не подходила. Только когда Степан уже в автобус садился, подбежала, сунула узелок:
— Пирожки. Дорога дальняя.
И в глаза не смотрела. Степан хотел что-то сказать, но Колька уже тянул его в салон, водитель сигналил, народ торопил. Так и уехал, не сказав самого главного.
Теперь вот трясся, глядя в окно, и думал — а что, собственно, главное? Что он хотел сказать? Что не пропадёт? Что вернётся? Что... любит?
Странное слово. Он не говорил его даже Кате. Тогда как-то само собой было, без слов. А тут — надо говорить, оказывается. Иначе не поймёт.
— Слышь, Степан, — Колька проснулся, протёр глаза. — Долго ещё?
— Откуда ж я знаю. Я тут первый раз.
Колька зевнул, потянулся:
— А я во второй. В армию отсюда ехал. Город — огонь! Там такие девки, закачаешься. Не то что наши деревенские...
— Ты про Анисью так не говори, — оборвал Степан.
Колька поперхнулся, уставился на него:
— А чё Анисья? Я про городских. Анисья — она хорошая. Только ты на неё глаз положил, все видят.
— Видят, так молчат, — буркнул Степан и отвернулся к окну.
Город появился неожиданно. Сначала потянулись длинные заборы, потом какие-то склады, потом многоэтажные дома — серые, одинаковые, высокие. Степан даже рот приоткрыл, разглядывая эту каменную громаду. Как люди тут живут? Небо-то еле видно.
Автобус вполз на автостанцию, чихнул напоследок и затих. Степан с Колькой выбрались наружу, огляделись. Народ сновал туда-сюда, никто ни на кого не смотрел. Шум, гам, тарахтят машины, пахнет бензином и ещё чем-то непонятным.
— Ну чё, пошли общежитие искать? — спросил Колька. — Спросить у кого?
— Спроси, — Степан оглядывался, чувствуя себя неуютно.
Колька подошел к милиционеру, что-то выяснил, вернулся довольный:
— Тут недалеко. Две остановки на трамвае. Пошли.
Трамвай — это было что-то новенькое. Степан вцепился в поручень, когда вагон заскрежетал и покатил по рельсам. Колька стоял рядом, ухмылялся:
— Не боись, не упадёшь. Я в армии на БТРе ездил, вот где трясло!
Общежитие оказалось длинным пятиэтажным домом, обшарпанным, с вечно открытой дверью. Внутри пахло щами, табаком и сыростью. Комендантша, толстая тётка с папиросой в зубах, глянула на их направления и махнула рукой:
— Третий этаж, комната сорок семь. Койки свободные. Бельё возьмёте у кастелянши, она во втором крыле. Вопросы?
— Где тут у вас столовая? — спросил Колька.
— Во дворе. Работает с семи до девяти. Опаздаешь— не кормят.
Они поднялись на третий этаж. Коридор длинный, узкий, с кучей дверей. Из-за некоторых доносились голоса, радио, чей-то смех. Комната сорок семь оказалась небольшой, на четверых. Две койки уже заняты — на одной валялся журнал, на другой — брезентовая куртка.
— Значит, наши соседи тут, — Колька бросил сумку на свободную койку у окна. — Ты где хочешь?
— Мне без разницы, — Степан сел на койку у двери, огляделся. Стены крашены зелёным, облупившимся. Окно выходит во двор, где сушится бельё на верёвках. Тоска.
Вечером пришли соседи. Двое, оба из области, такие же, как они — деревенские, присланные на учёбу. Один, молчаливый парень по имени Васька, работал в совхозе трактористом, второй — шустрый, мелкий, с быстрыми глазами — представился Лёнькой, сказал, что с фермы, механизатор.
— Ну, мужики, давайте знакомиться, — Лёнька сразу полез в сумку, достал бутылку. — Обмыть знакомство надо. По чуть-чуть, за встречу.
Степан отнекиваться не стал. Выпили, закусили салом, разговорились. Лёнька травил байки, Васька молчал, только кивал. Колька хохотал, вспоминал армейские истории. А Степан сидел и слушал краем уха, а сам думал об Анисье.
Как она там? Не скучает? Не плачет? Глупая, конечно. Он же вернётся. Всего три месяца. Всего девяносто дней. Ерунда.
Но на душе было муторно.
Ночью он долго не мог уснуть. Ворочался на скрипучей койке, слушал храп Кольки, шум машин за окном. Город не затихал даже ночью — всё гудело, тарахтело, где-то играла музыка. Не то что в деревне — там тишина, только собаки брешут да петухи перекликаются.
Под утро приснилась Катя. Она стояла в поле, махала ему рукой и улыбалась. А рядом с ней — Анисья. Тоже улыбалась. И обе такие светлые, радостные, будто подруги закадычные.
Степан проснулся с облегчением на душе. Первый раз за много месяцев ему не было больно от мыслей о Кате. Просто тепло и спокойно.
*******
Первая неделя учёбы пролетела незаметно. Лекции, практикум, снова лекции. Преподаватели — мужики бывалые, дело своё знают. Степан впитывал знания как губка, даже удивлялся — откуда столько нового? Он же вроде всю жизнь на тракторе, а оказывается, не всё знал.
По вечерам они с Колькой и новыми друзьями ходили в кино или просто гуляли по городу. Колька быстро нашёл себе компанию — познакомился с какими-то девушками из соседнего общежития, теперь пропадал там. Степана звал с собой, но тот отказывался.
— Ты чего, монах, что ли? — удивлялся Колька. — Жизнь-то одна!
— Успею, — отвечал Степан.
На самом деле он просто не хотел. Чужие девушки, городские, с накрашенными губами и громкими голосами — не его. Ему Анисью подавай. Тихую, с ясными глазами....
Он писал ей письма. Каждый вечер, перед сном, садился и выводил неровные строчки на тетрадном листке.
«Здравствуй, Анисья. Жив-здоров, учусь. Город большой, шумный, но мне не нравится. Скучаю по деревне, по работе, по тебе. Как ты там? Как баба Нюра, как Петрович? Не обижает тебя никто? Ты если что — сразу к Игнат Семёнычу, он заступится. У меня всё хорошо. Кормят в столовой нормально, но не так, как у тебя. Твои пирожки до сих пор вспоминаю. Скоро приеду. Жди. Степан».
Он не умел писать красиво, коряво выходило, но от души. Относил на почту, опускал в ящик и ждал ответа.
Анисья отвечала редко, но каждое её письмо он перечитывал по многу раз.
«Степан, здравствуй. У нас всё по-старому. Сенокос кончили, теперь картошку копаем. Баба Нюра кланяется тебе, Петрович тоже. Говорит, учись хорошо, пригодится. Я скучаю. По вечерам сижу на твоём крыльце, смотрю на луну. Такая же луна, как при тебе. Приезжай скорее. Я жду. Анисья».
И приписка внизу, мелкими буквами:
«Я тебя люблю, Степан. Только ты никому не говори. Стесняюсь».
От этих слов у него каждый раз теплело в груди. Он прятал письма под подушку и засыпал с улыбкой.
*****
В середине октября, когда город уже засыпало первым снегом, Степан получил странное письмо. Без обратного адреса, конверт мятый. Открыл — а там листок в клеточку, знакомым почерком:
«Сынок, это баба Нюра пишет. Ты не серчай, что без спросу. Анисья наша захворала. Сильно. В больнице она, в райцентре. Ты уж приезжай, если можешь. Очень тебя ждёт. Адрес больницы знаешь. Баба Нюра».
Степан похолодел. Руки затряслись, письмо выпало на пол.
— Колька! — заорал он не своим голосом. — Колька, вставай! Срочно!
Колька вскочил спросонья, ничего не понимая:
— Чего? Пожар?
— Домой надо! Анисья в больнице!
Колька протёр глаза, прочитал письмо, присвистнул:
— Дела... А как мы поедем? Учёба же...
— Плевать на учёбу! — Степан заметался по комнате, хватая вещи. — Скажем — похороны. Скажем — мать умерла. Всё что угодно!
Он побежал к комендантше, выпросил справку, что ему срочно нужно домой по семейным обстоятельствам. Собрался за полчаса. Колька вызвался проводить до автовокзала.
В автобусе Степан сидел как на иголках. Казалось, колёса еле крутятся, хотя водитель гнал по трассе во всю. Снег валил хлопьями, дорога скользкая, но ему было всё равно. Лишь бы успеть. Лишь бы живая.
— Господи, — шептал он, глядя в мутное окно. — Только сохрани её. Я всё сделаю. Всё, что скажешь. Только пусть живёт.
За окнами мелькали поля, теперь уже белые, заснеженные. Где-то там, за сотню вёрст, лежала в больничной палате его Анисья. Тоненькая, с ясными глазами....
— Держись, — шептал он. — Я еду. Скоро буду.
Автобус нёсся сквозь снегопад, разрезая тьму фарами. А Степан сжимал в кармане её письмо и молился всем богам, которых знал.
И даже тем, которых не знал.
*****
Автобус приехал в райцентр глубокой ночью. Степан выскочил на заснеженную площадь, огляделся — ни души, только фонари качаются на ветру да снег хлопьями валит. Больница, как назло, на другом конце города. Пешком идти — полчаса, не меньше.
— Такси! — заорал он в пустоту.
Откуда-то из темноты вынырнула старая "Волга", заляпанная снегом. Водитель, мужик в ушанке, приоткрыл окно:
— Куда, командир?
— В больницу! Быстро!
— Садись, полтинник.
Степан полез в карман, выгреб всё, что было — тридцать рублей мелочью и бумажками.
— Тридцать есть. Больше нету.
Водитель глянул на него, на перекошенное от тревоги лицо, махнул рукой:
— Садись уж, горемыка. Вижу, не гуляешь.
Всю дорогу Степан молчал, вцепившись в сиденье. Водитель тоже молчал, только косился иногда. У больничных ворот остановился, кивнул:
— Бывай, мужик. Чтоб всё обошлось.
Степан выскочил, побежал к приёмному покою. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. В приёмной горел тусклый свет, за стеклом сидела сонная медсестра в белом халате.
— Мне Анисью... — выдохнул он, не зная фамилии. — Девушка, молодая, из совхоза "Заря коммунизма"... Недавно привезли...
Медсестра лениво полистала журнал:
— Анисья... Анисья... Есть такая. Третье отделение, палата двести четырнадцать. Только посещения утром. Приходите в восемь.
— Мне сейчас надо! — Степан почти кричал. — Я издалека, я... она моя невеста!
Медсестра подняла глаза, вздохнула:
— Мужик, время ночь. Больные спят. Я не могу. Утром приходи.
Он рванулся к стеклянной двери...
— Ты чё, сдурел?! — испугалась она. — Вон отсюда! Утром приходи, сказано!
Степан выскочил на улицу.Он отошёл к забору, сел прямо в снег, обхватил голову руками.
Господи, ну почему? Почему именно сейчас? Почему с ней?
Он просидел так до утра. Снег засыпал его почти по пояс, но он не замечал холода. Просто сидел и смотрел на окна больницы. Где-то там, за одним из них, лежала его Анисья. Может, спит. Может, не спит. Может, думает о нём.
Утром, ровно в восемь, он уже стоял у дверей отделения. Та же медсестра, теперь уже другая, посвежевшая, глянула на него, облепленного снегом, с посиневшими губами, и ахнула:
— Ты что, всю ночь на улице? Простудишься ведь!
— Мне к Анисье, — повторил он, будто заведённый.
— Раздевайся хоть, — она повела его в ординаторскую, налила горячего чаю. — Обогрейся сперва. Я схожу, узнаю.
Степан глотал обжигающий чай и не чувствовал вкуса. Смотрел на дверь и ждал.
Медсестра вернулась быстро, но какая-то странная. Лицо озабоченное.
— Ты садись, — сказала она. — Тут такое дело... Она ночью очень плохая была. Сейчас в реанимации. Врачи борются. Пускают только близких родственников. Ты кто ей?
— Жених, — выдохнул Степан. — Я жених. Мы пожениться хотели. Как вернусь с учёбы.
Медсестра помялась, потом махнула рукой:
— Ладно. Жди здесь. Пойду, спрошу у заведующего.
Она ушла, а Степан остался сидеть, сжимая в руках пустую кружку. Время тянулось бесконечно. Каждая минута казалась часом. Он слышал, как где-то хлопают двери, как разговаривают врачи, как плачет кто-то в соседней палате. И всё это было будто сквозь вату.
Наконец вернулась медсестра, но не одна. С ней был пожилой врач в очках, усталый, с седыми висками.
— Вы к Анисье Ветровой? — спросил он.
— Да, — Степан вскочил.
— Пойдёмте. Только недолго. Она очень слаба.
Они прошли длинным коридором, завернули за угол. В реанимации пахло лекарствами и ещё чем-то больничным, тоскливым. Врач открыл дверь, пропустил Степана вперёд.
Анисья лежала на койке, маленькая, бледная. Лицо белое, как простыня, под глазами тени. Степан подошёл, упал на колени возле кровати, взял её руку — тёплую, живую, слава тебе господи, живую.
— Анисья... — прошептал он. — Анисья, слышишь? Это я. Степан. Я приехал.
Она медленно открыла глаза. Долго смотрела, будто не узнавая. А потом губы дрогнули в улыбке.
— Стёпа... — голос слабый, еле слышный. — А я думала, не успею... Попрощаться...
— Тихо! — он прижал её руку к своей щеке. — Не смей так говорить! Ты поправишься, слышишь? Я здесь. Я никуда не уеду. Буду рядом. Каждый день. Только поправляйся.
Она смотрела на него, и в глазах стояли слёзы.
— Я так боялась... Что одна... Что ты не успеешь...
— Успел, — гладил он её по голове, по волосам, по щеке. — Видишь, успел. Я теперь всегда успевать буду. Ты только живи. Прошу тебя, живи.
В палату заглянул врач, покашлял:
— Больной нужен покой. Оставьте, пожалуйста.
Степан поднялся, наклонился к Анисье, поцеловал в лоб:
— Я здесь буду. В коридоре. Ты только знай — я рядом. Поправляйся.
Она кивнула, закрыла глаза. Но на губах так и осталась улыбка.
Степан вышел в коридор, сел на скамейку. Врач остановился рядом, посмотрел на него внимательно.
— Родственник?
— Жених, — твёрдо сказал Степан.
— Тяжёлая пневмония, — врач вздохнул. — Запустили. Если бы на день позже привезли... Но сейчас кризис миновал. Будем надеяться. Молодая, организм сильный. Должна выкарабкаться. Но ей нужен покой и хороший уход. А после больницы — санаторий. Лёгкие слабые.
— Я всё сделаю, — Степан смотрел на него почти умоляюще. — Всё, что скажете. Только спасите её.
Врач кивнул и ушёл по своим делам. А Степан остался сидеть в коридоре. И просидел так весь день. Медсёстры приносили ему чай, звали поесть в столовую, но он отказывался. Только сидел и смотрел на дверь, за которой боролась за жизнь его Анисья.
К вечеру примчалась баба Нюра. Увидела Степана, всплеснула руками, всплакнула:
— Сынок! Добрался! А я уж думала, не успеешь. Всю ночь молилась.
— Успел, баб Нюр, — он обнял её, прижал к себе. — Спасибо, что написала.
— Да как же не написать-то? Она ж тебя одного и ждала. Всё звала, всё повторяла: "Степан приедет, Степан не бросит". Ты уж не бросай её, сынок. Хорошая она, душевная.
— Не брошу, — пообещал Степан.
Баба Нюра утёрла слёзы, вздохнула:
— Ну, я пойду, управлюсь по дому. Завтра приеду. Ты тут держись. Если что — телеграмму давай.
— Дам.
Она ушла, а Степан снова остался один. Ночью ему принесли раскладушку, постелили в коридоре. Он лёг, но не спал — всё прислушивался к звукам из палаты. Там иногда кашляли, иногда стонали, иногда было тихо. И от этой тишины сердце замирало.
На третьи сутки врач сказал: кризис миновал. Анисья пошла на поправку. Степан впервые за несколько дней улыбнулся.
Когда его пустили к ней, она уже сидела, подложив подушку под спину. Бледная, худая, но глаза живые, ясные.
— Стёпа, — позвала она, протягивая руку.
Он подошёл, сел на край кровати, взял её ладонь в свои.
— Ну что, напугала меня? — спросил он тихо.
— Напугала, — она слабо улыбнулась. — Сама испугалась. Думала — всё. Не увижу больше тебя.
— Увидишь. Теперь надолго увидишь. Я в город не вернусь, останусь здесь. Пока не встанешь.
— А учёба?
— Плевать на учёбу. Ты важнее.
Она смотрела на него, и в глазах стояла такая благодарность, такая любовь, что у Степана сердце заходилось.
— Степан, — прошептала она. — А ты правда на мне женишься?
— Правда, — он наклонился, поцеловал её в губы — сухие, горячие, но такие родные. — Как только встанешь, сразу и пойдём. В сельсовет. Распишемся. И заживём.
— А Катя? — спросила она вдруг. — Не будешь жалеть?
Степан помолчал. Потом ответил — честно, как себе самому:
— Катя всегда со мной будет. В сердце. Но она ушла. А ты — здесь. И я здесь. С тобой. Она бы поняла. Она добрая была. Она бы хотела, чтоб я жил.
Анисья кивнула, закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.
— Я так боялась, что ты не успеешь, — повторила она. — Так боялась...
— Успел, — он гладил её по руке. — Всю жизнь теперь успевать буду. Только ты живи.
*****
Через две недели Анисью выписали. Степан вёз её в совхоз на попутке, укутав в три одеяла. Она сидела рядом, прижавшись к нему, и смотрела на заснеженные поля.
— Красиво как, — шептала она. — Дома-то как хорошо.
— Дома, — соглашался Степан.
В деревне их встречали всем миром. Баба Нюра напекла пирогов, Петрович выставил самогон, Игнат Семёныч лично пришёл проведать. Даже Колька, которого Степан бросил в городе, приехал на выходные — узнать, как дела.
— Ну ты даёшь, — хлопал он Степана по плечу. — Учёбу бросил, из-за девки. Герой!
— А ты бы не бросил? — усмехнулся Степан.
Колька задумался, потом махнул рукой:
— Не знаю. Наверное, тоже бросил бы. Если б любил.
— Вот и я про то же.
Анисья быстро поправлялась. Баба Нюра поила её молоком с мёдом, топила баню, парила ноги. А Степан каждый вечер сидел у неё на крыльце — теперь уже на её крыльце — и они разговаривали до темноты.
О чём? Обо всём. О жизни, о работе, о будущем. О том, как построят свой дом, как заведут хозяйство, как дети пойдут. Мечтали.
Иногда, когда луна поднималась высоко, Степан смотрел в сторону кладбища и думал о Кате. Но уже без боли. С тихой грустью и благодарностью за то, что было.
А однажды ему приснился сон: Катя стоит на том же поле, в ситцевом платье, и машет ему рукой. А рядом с ней — маленькая девочка, похожая на Анисью. И обе улыбаются.
— Живи, Стёпа, — сказала Катя во сне. — Счастливо живи.
И ушла по колосьям, растворяясь в золотистом свете.
Степан проснулся утром с лёгким сердцем. За окном светило солнце, снег искрился, и весь мир казался новым, чистым, только что созданным.
Анисья уже ждала его на крыльце — с молоком и пирожками.
— Доброе утро, — улыбнулась она.
— Доброе, — ответил он, садясь рядом. И вдруг добавил: — Анись, а поехали сегодня в сельсовет? Чего тянуть-то?
Она замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами.
— Прямо сегодня?
— А чего ждать? Весна скоро. Дом ставить надо. Давай, пока снег не растаял, и распишемся. Чтоб всё по-человечески.
Она молчала. А потом кинулась ему на шею, обхватила руками, прижалась изо всех сил.
— Поехали! — выдохнула она. — Конечно, поехали!
И они поехали. По снежной дороге, мимо замёрзшей речки, мимо леса, мимо полей, укрытых белым одеялом. Впереди была новая жизнь.
Конец...