Март в этом году выдался странным — город никак не мог расстаться с зимой. По ночам ещё подмораживало, и лужи, намеченные дневным теплом, к утру покрывались тонким ледком, который ломался под подошвами с тихим, звенящим звуком. Небо висело низкое, свинцовое, изредка моросил дождь — не настоящий весенний дождь, а этакая водяная пыль, от которой зонт раскрывать было лень, а промокнуть — обидно.
Алёна шла по Комсомольской улице, прижимая к груди папку с нотами. Занятия в музыкальной школе закончились час назад, но директриса задержала её — надо было обсудить расписание на следующий месяц. Теперь Алёна торопилась домой, потому что мама ждала к ужину, а опаздывать было нельзя: мама не любила, когда еда остывала.
Именно тогда начался дождь.
Сначала это была всё та же морось — почти незаметная, пушистая, как паутина. Но через пару минут небо потемнело, словно кто-то задёрнул штору, и капли стали крупными, тяжёлыми. Они барабанили по асфальту, по листьям ещё голых деревьев, по её плечам и волосам.
Алёна вскинула руку, прикрывая голову, и побежала. Папка с нотами промокла насквозь — чёрт возьми, это были записи Шопена, которые она переписывала три вечера! — и она прибавила шагу, выискивая взглядом хоть какой-нибудь козырёк, хоть какой-нибудь навес.
И тогда появился он.
Высокий, в тёмном плаще, с зонтом в руке — не маленьким, дешёвым, какие продают на каждом углу, а большим, солидным, чёрным, как крыло ворона. Он шагнул к ней, и над её головой мгновенно стало сухо.
— Промокли, — сказал он. В его голосе не было вопроса. Было утверждение, но мягкое, почти участливое.
Алёна подняла глаза. Тёмные — нет, не тёмные, а цвета крепкого чая, с золотистыми искорками на дне — смотрели на неё с такой неподдельной заботой, что она на мгновение забыла, что мокрая, что опаздывает, что у неё промокли ноты.
— Спасибо, — сказала она. — Это... очень кстати.
Он улыбнулся. У него была очень правильная улыбка — не широкая, не натянутая, а спокойная, уверенная, как человек, который точно знает, что делает и чего хочет.
— Позвольте вас проводить? Такая погода — не для прогулок.
Она хотела отказаться. Не то чтобы она не доверяла незнакомцам — просто была такой всю жизнь: практичной, рассудительной, слишком взрослой для своих двадцати четырёх лет. Мама говорила, что она «рано повзрослела», а подруга Настя называла её « занудой с идеальным резюме».
Но что-то в этих глазах — в этой неподдельной теплоте — заставило её кивнуть.
— До дома, — сказала она. — Это недалеко.
И он повёл её под своим зонтом через город, который медленно тонул в дожде.
Его звали Виктор. Он работал в строительной компании — что-то связанное с проектированием, она толком не поняла, да и не спрашивала. Он был на три года старше, ходил в спортзал (это было видно по осанке, по тому, как он держал плечи), не пил (по крайней мере, при ней) и никогда не повышал голос.
Каждый вечер в течение месяца он провожал её от музыкальной школы до дома. Каждый вечер он приходил с этим своим большим зонтом, который казался ей символом чего-то надёжного, защитного. Он никогда не прикасался к ней без разрешения, никогда не говорил ничего двусмысленного. Он был... удобным. Как старый свитер, который носишь дома — некрасивый, зато тёплый.
Настя смеялась над ней.
— Ты влюблена, — говорила она, прищуривая глаза. — Я вижу. Ты смотришь на телефон, когда он не пишет. Ты улыбаешься, когда приходит его сообщение. Ты даже Шопена играешь по-другому — не так угрюмо.
— Я не угрюмо играю, — обижалась Алёна. — Это Григ угрюмый. И вообще — мы просто друзья.
— «Просто друзья» не провожают каждый вечер через весь город под дождём, — Настя делала ударение на последнем слове. — «Просто друзья» не смотрят на тебя такими глазами, будто ты — единственное, что имеет значение.
Алёна краснела и замолкала.
А потом, через месяц таких провожаний, Виктор взял её за руку. Просто так, на ровном месте, посреди улицы, когда они переходили дорогу. Его ладонь была тёплой и сухой, и от этого прикосновения по спине Алёны пробежал электрический разряд — не неприятный, нет. Волнующий.
Она не отдёрнула руку.
Через полгода он сделал ей предложение — романтично, трогательно, с кольцом, которое он две недели носил в кармане, потому что не знал, как правильно спросить. Алёна смеялась и плакала одновременно, и говорила «да» так много раз, что он зажал ей рот ладонью и сказал: «Хватит, а то я передумаю».
И она снова поцеловала его — и поняла, что счастлива. По-настоящему счастлива. Так, как не была, кажется, никогда в жизни.
Сентябрь пришёл как на заказ — тёплый, золотой, с прозрачным небом, которое после бесконечных мартовских дождей казалось особенно прекрасным. Клёны на набережной оделись в красное — не яркое, а глубокое, бархатное, цвета хорошего вина. Берёзы ещё сохраняли зелень, но уже с золотыми прожилками, и тополя роняли на землю первые жёлтые листья, которые шуршали под ногами, как тихие аплодисменты.
Свадьбу сыграли пятнадцатого сентября.
Алёна проснулась в четыре утра и не могла заснуть снова. За окном ещё было темно, но в комнате уже пахло утром — свежестью, предвестием чего-то нового. Она лежала в постели, смотрела на потолок и думала о том, что сегодня станет женой.
Женой. Это слово казалось ей одновременно чужим и родным. Она примеряла его к себе весь последний месяц — «Алёна Соколова», «супруга» — и каждый раз внутри что-то вздрагивало, как будто она стояла на краю пропасти и смотрела вниз. Не страшно — волнительно. Захватывающе.
Мама разбудила её в шесть. В доме уже пахло блинами и кофе, и во всей квартире сновали родственники, которых Алёна не видела с прошлого года: тётя Зина из Саратова, дядя Боря с Дальнего Востока, кузен Игорь, который вечно опаздывал и вечно приходил первым.
— Вставай, вставай, невеста! — Мама влетела в комнату с полотенцем в руках. Её глаза были красными — она плакала всю ночь, Алёна знала. — Видела бы ты себя со стороны — лежишь, как царевна, а дело не ждёт!
Дело действительно не ждало. Визажист приехал в семь, парикмахер — в восемь. К девяти Алёна сидела в кресле перед большим зеркалом и смотрела, как незнакомая женщина превращает её лицо в шедевр: тональный крем, тени, румяна, тушь, помада цвета спелой вишни.
— У вас очень правильные черты, — говорила визажист, сосредоточенно работая кисточкой. — Я бы сказала — классическая красота. Как у актрисы старого фильма.
Алёна улыбнулась своему отражению. Оно действительно казалось ей незнакомым — не из-за макияжа, а из-за глаз. В них было что-то новое — какой-то свет, какой-то огонь, которого раньше не было.
Или, может быть, он был всегда — просто ждал случая зажечься.
Платье было белым. Не белоснежным — в этом была разница. Белоснежный — это холодный, больничный, стерильный. А её платье было цвета утреннего молока, с лёгким перламутровым отливом, который играл на свету. Оно было простым — без кричащих украшений, без сложных драпировок. Только мягкий шлейф, который Алёна представляла себе с детства, и фата — кружевная, воздушная, как облако.
Настя помогала ей одеться.
— Ты выглядишь... — она замолчала, подыскивая слово.
— Как дура? — предложила Алёна.
— Как сказка, — серьёзно сказала Настя. — Ты выглядишь как сказка, Алёнка.
И тут же добавила, уже с улыбкой:
— А теперь перестань нервничать, а то у тебя лицо будет выглядеть как маска, и все подумают, что ты невеста-зомби.
Алёна рассмеялась. Смех разрядил напряжение, и когда она вышла из комнаты, чтобы показаться маме, она чувствовала себя не невестой — она чувствовала себя птицей, которая вот-вот взлетит.
Виктор ждал её у ЗАГСа.
Он стоял на ступеньках — высокий, статный, в чёрном костюме, который сидел на нём как влитой.
Продолжение следует...
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️