Двадцать пятое мая пахло так, будто сама земля, наконец-то, вздохнула полной грудью. Не просто прогрелась, а разогрелась, пропиталась до самых глубин солнцем, влагой от прошедших дождей и своим собственным, густым, зелёным дыханием. Запах сирени из палисадника смешивался с горьковатой пыльцой цветущего тополя, с терпким ароматом молодой крапивы у забора. Над огородом стоял ровный, тёплый гул — работали шмели, деловито облетая первые одуванчики и цветки вишни.
Бабушка Надя уже была на посту. Сегодняшний день был особенным — днём посадки огурцов. Не в обычную грядку, а в тёплую гряду. Это была высшая математика огородничества, и бабушка была в ней академиком.
— Олюшка, иди сюда, посмотри, как мы с дедом постарались, — позвала она меня к дальнему концу огорода, где ещё с осени лежала внушительная куча навоза от её коровы. За зиму куча осела, но весной дед Михаил её «освежил» — добавил свежего навоза, перелопатил.
— Видишь, — бабушка ткнула палкой в рыхлую, тёмную массу. — Это теперь не просто навоз. Это печка. — Она отогнула край толстой, прозрачной плёнки, которой всё это было накрыто. Оттуда повалил густой, не вонючий, а пряный, терпкий пар. — Она парИт. Горит, значит, процесс идёт. Бактерии трудятся, тепло выделяют. Огурчики это любят. Корни в тепле — и расти будут как на дрожжах.
Мне нравилось это слово — «парИт». Казалось, сама земля жила своей, скрытой, кипучей жизнью.
— А теперь, — сказала бабушка, взяв в руки тяпку, — сделаем им постельку.
Она ловко, сильными, точными движениями, разгребла по верху тёплой навозной кучи неглубокую, ровную канаву. Потом принесла ведро с обычной огородной землёй.
— Вот сюда, в эту канавку, землю насыплем. Чтоб нежным корешкам сразу в жар не попасть. Пусть привыкают постепенно.
Я помогала насыпать землю, чувствуя её рассыпчатую, податливую тяжесть в ладонях. Потом бабушка принесла рассаду. Нежные, хрупкие растения с бархатистыми, тёмно-зелёными листочками и тонкими, почти прозрачными стебельками. Она брала каждый росток с благоговением, будто это был новорождённый телёнок.
— Смотри, Олюшка, — говорила она, делая пальцем углубление в земле канавки. — Корешки расправь аккуратненько, не поломай. Сажай не глубоко и не мелко. Вот так. И прижми землёй, чтобы стоял, не шатался. Будто ребёнка пеленаешь — туго, но чтобы дышать мог.
Я повторяла за ней, стараясь дышать ровно, чтобы не сломать хрупкий стебелёк. Работа была кропотливой, тихой. Шум улицы, голоса ребят — всё это отступало, оставались только мы, тёплая, «парящая» гряда под коленками и эти зелёные капельки жизни в наших руках.
— Важно, — задумчиво проговорила бабушка, сажая очередной кустик, — вовремя отпустить росток в землю. В теплице-то ему хорошо, под присмотром. Но лучшее место — вот оно. Здесь - с солнцем, дождём, с ветром. Отпустишь слишком рано — заморозок побьёт. Передержишь — хилым вытянется. А посадишь в срок, в хорошую, тёплую землю, да не забудешь потом поливать да сорняки отнимать… тогда и плоды будут.
Я слушала, и её слова о рассаде вдруг звучали гораздо шире. Бабушка же и про меня говорила. И про Светку. И про все знания, что в нас вкладывали.
— Всё, что заложишь с любовью, Олюшка, — сказала она, словно угадав мои мысли, и посмотрела на меня поверх очков, — оно потом сторицей вернётся. Будь то огурец, будь то человек.
Из-за угла дома послышался скрип садовой тачки. Это дед Михаил вёз вёдра с водой для полива.
— Ну как, Надежда Антоновна, — окликнул он, подъезжая, — план по огурцам выполняется? Догоним и перегоним соседей по валовому сбору?
Бабушка фыркнула, но глаза её смеялись.
— С нашим-то посадочным материалом? Ещё как перегоним. Только смотри, Михаил, воду-то тёплую давай, из бочки, что на солнце греется. Ледяной из колодца всю печку в гряде затушишь.
— Слушаюсь, — с напускной серьёзностью ответил дед, начиная аккуратно поливать из ковшика уже посаженные растения. Тёплая вода с тихим шорохом впитывалась в тёмную землю.
Мы закончили, когда солнце уже начало клониться к лесу, отбрасывая длинные, мягкие тени. Вся длинная тёплая гряда была усеяна аккуратными зелёными точками. Они выглядели такими крошечными и беззащитными на фоне огромной, тёплой «печки» под ними. На ночь бабушка накрыла «печку» пленкой – «чтобы огурчики наши не замерзли»
— Ну вот, — выпрямилась бабушка, потирая поясницу. — Теперь их дело — расти. Наше — смотреть да ухаживать.
Мы шли к дому, усталые, с землёй под ногтями и на коленках, но с чувством глубокого, тихого удовлетворения. Будущее было посажено. Заложено. Отпущено в землю. Остальное сделают солнце, дождь и та невидимая, кипящая жизнь внутри тёплой гряды. И глядя на этот аккуратный рядок, я теперь ясно понимала, что наше деревенское детство, наши знания, вся эта жизнь — они такие же. Посажены с любовью в тёплую, надёжную почву семьи и дома. А теперь — наше время расти.
***
Тридцатое мая, день рождения мамы, начался с заговора. Мы со Светкой проснулись на рассвете, когда в доме ещё стояла сонная тишина, и лишь за окном щебетали первые птицы. Мы переглянулись, кивнули друг другу — пора.
— Только тихо, — прошептала я, будто мы шли на диверсию.
Мы на цыпочках выскользнули в сени, натянули куртки, сунули ноги в сапоги и — на улицу. Воздух был хрустальным, чистым, пахнущим росой и цветущей черёмухой где-то за рекой. Мы бежали не по дороге, а напрямик, через огороды, к нашему ближнему лесочку — старому березняку с оврагом. У нас была миссия - первоцветы.
Лес в это утро был другим миром. Он не шумел, а звенел. Каждая травинка, каждая веточка была унизана алмазными бусинами росы. Солнце, пробиваясь сквозь кружево молодой листвы, раскладывало по земле золотые лоскутки. И на этих лоскутках, на сырых, тёмных проталинах, жило самое нежное чудо — медуница. Сине-фиолетовые, похожие на крошечные колокольчики, они прятались под широкими, шершавыми листьями. Рядом, стыдливо опустив головки, качались на тонких стебельках ветреницы — белые, с жёлтыми серединками, такие хрупкие, что, казалось, их может сдуть одно наше дыхание.
Мы не рвали охапками - выбирали цветы аккуратно, стараясь не повредить корни.
— Смотри, эта красивее, — шептала Светка, показывая на особенно крупный цветок медуницы.
— Бери ту, что на солнышке, — учила я её, вспоминая бабушкины уроки. — Она крепче.
Мы собирали не букет, а сокровище. Каждый цветок был драгоценностью. В ладонях они пахли весной — холодной землёй, талым снегом из оврага, жизнью, только-только тронувшейся в рост. Мы набрали скромный, но невероятно трогательный пучок и, прижимая его к груди, побежали обратно.
А дома нас ждал сюрприз. Во двор как раз въезжал отцовский мотоцикл с коляской. Он был весь в грязи, а сам отец, усталый, но с сияющими глазами, нёс в руках… огненный шар. Нет, это был огромный, пышный букет купальниц. Больших, сочных, ярко-жёлтых, как капли солнца. Они пахли дальним озером, болотной сыростью и чем-то медовым.
— С дальнего затона, — хрипло сказал он, видя наши округлившиеся глаза. — Там их… целое поле. Мамины любимые.
Мы втроём — я с нашим скромным лесным сокровищем, Светка и отец с его золотым пламенем — ввалились в дом. Мама уже была на кухне, что-то готовила у плиты. Она обернулась. Увидела. И замерла. Сначала её взгляд упал на громадные купальницы в руках отца, и губы дрогнули в улыбке. Потом она заметила нас, прижавших к себе наши мокрые от росы, скромные цветы.
— Это мы… из лесу… — прошептала я, вдруг страшно застеснявшись своего подарка рядом с отцовским великолепием.
Мама не сказала ни слова. Она медленно подошла, взяла у отца его «солнечный шар». Потом наклонилась и взяла наши маленькие, нежные букетики, прижала их к лицу и… заплакала. Тихо, без звука. Слёзы катились по её щекам и падали на синие колокольчики медуницы.
— Мам, ты чего? — испуганно пискнула Светка.
— Это… самые лучшие цветы, — выдохнула мама, обнимая нас всех, пахнущих лесом и утренней прохладой. — Потому что вы их для меня… нашли. Сами. Спасибо!
В тот момент я поняла, что ценность — не в размере. А в усилии. В том, чтобы встать на рассвете и побежать в холодный лес. В том, чтобы проехать несколько часов по бездорожью к дальнему озеру. Любовь измерялась не рублями, а вот этим — вниманием, знанием того, что любит родной человек.
Праздник был тихим, домашним, и оттого — бесценным. Бабушка Надя испекла огромный пирог с вишнёвым вареньем. Дед Михаил достал из буфета хрустальные рюмки. Стол ломился от простой, но самой любимой еды: картошка в мундире, солёные грибочки, свежий творог со сметаной и, конечно, первая зелень с огорода — зелёный лук и редиска.
— Ну, именинница, — поднял свой стакан дед. — Чтобы корова доилась, огород родил, дети слушались… в общем, чтобы всё как есть — так и было. Без изменений.
Все засмеялись. Это был самый лучший тост.
Мы сидели за столом, и я смотрела на родные лица: усталое, загорелое лицо отца, сияющее, счастливое — мамы, мудрое и спокойное — бабушки и деда, озорное — Светки. И поняла то, о чём бабушка говорила у тёплой гряды. Семья — это и есть наш огород. Самый главный. Мама и папа — это тёплая, питательная почва, основа. Бабушка и дед — мудрые садоводы, которые вовремя подскажут, куда направить рост. Мы со Светкой — ростки, что только-только окрепли, выпустили первые листочки. И всё, что мы делаем — учимся, помогаем, дарим скромные букеты из леса — это и есть полив, уход. Это то, что делает наш общий «огород» крепким, цветущим и полным жизни.
Папины купальницы и наши ветреницы стояли в одном кувшине на столе. Жёлтое пламя и небесная синева. Сила и нежность. Мужское и детское внимание. Всё вместе это и складывалось в одну простую, огромную вещь под названием Дом. И в день рождения мамы это чувствовалось острее всего. Потому что она была сердцем этого дома. Сердцем, которое принимало всю нашу любовь — и могучую, как купальницы, и робкую, как первый лесной цветок — и билось в ответ тихой, безмерной благодарностью.
***
Тридцать первое мая звенело последним, прощальным школьным звонком, смехом, вырвавшимся на свободу, и таким густым, сладким воздухом, что им, казалось, можно было наесться. Школьный двор, вытоптанный до пыли, сегодня был похож на растревоженный улей. Белые банты, выцветшие за год, трепетали на ветру, как бабочки, выпущенные из коробки.
Стоя на линейке, я ловила себя на мысли, что уже не чувствую себя новичком в этой толпе «старшеклассников». Пятый класс стоял чуть особняком — мы уже не малыши, но ещё не такие взрослые и важные, как восьмые. Директор, говоривший речь, вдруг обратил на нас внимание.
— И особо хочу отметить наших пятиклассников, — сказал он, и голос его прозвучал без привычной строгости. — Самый младший класс в старшем звене. Но, могу сказать, один из самых активных, самых творческих. Не растерялись, влились. Молодцы!
Мы все невольно выпрямились. Наташка толкнула меня локтем, сияя. И я вспомнила сентябрьскую неуверенность, первую двойку по немецкому (исправили!), сложные формулы, которые никак не хотели складываться в голове. Вспомнила «Балерину в тапочках» и смех всего зала — тогда это казалось концом света. А сейчас… сейчас это была просто смешная история. Часть большого мира под названием «пятый класс».
И вот кульминация. Классные подходили, вручая дневники. Алла Сергеевна, наша грозная и справедливая, задерживалась у каждого, что-то говорила тихо. Вот она передо мной. В её руках — мой потрёпанный, заляпанный чернилами дневник.
— Усачёва, — сказала она, и в уголке её глаза дрогнуло что-то похожее на одобрение. — Не без сложностей, но… хорошо. Очень хорошо. Особенно за сочинение о ледоходе. Чувство слова есть. Держи.
Она протянула дневник. Я открыла его на последней странице. Итоговые оценки. Рядом с большинством предметов красовались жирные, почти вызывающие «5». И одна, единственная, но такая честная «4» — по алгебре. Не пятерка, не поражение, а правда о том, что мир чисел для меня всё ещё полон тайн, но я уже не боюсь в него вступать.
Я сжала дневник с таким чувством, будто держала не тетрадку, а грамоту за подвиг. Это был ещё один подарок. Подарок для мамы, которая сидела над задачами со мной до ночи. Для бабушки Нади, которая гоняла за почерк. Для деда Михаила, который говорил: «Главное — понять суть, а оценки… они потом».
Линейка кончилась общим, оглушительным, счастливым вздохом. Нас отпустили. И тут на меня, как торнадо, налетела Оксана. Её глаза горели, как два синих прожектора.
— Оль! Ты не представляешь! — закричала она, хватая меня за руки и подпрыгивая на месте. — Только что маме письмо пришло! Коля! Он… он приезжает не на неделю! Он приезжает на ВСЕ КАНИКУЛЫ! На всё лето! Его мама отпустила!
Мир на секунду замер, а потом взорвался изнутри тихим, сверкающим салютом. «На всё лето!» Эти слова переворачивали всё. Это значило не мимолётные встречи, а целую жизнь. Общую, длинную, как само лето.
— Правда? — выдавила я, боясь поверить.
— Честное пионерское! — заверила Оксана, и тут же к нам примчались Наташка и Рита, уже успевшие всё узнать.
Мы сбились в кучку на школьном крыльце. И началось. Планы посыпались, как из рога изобилия, перебивая друг друга.
— Поход на Колунинское озеро обязательно! С ночёвкой! — кричала Наташка. — Мы же хотели в прошлом году, да дожди помешали!
— И костёр! Будем картошку печь! — подхватила Рита, наша главная теоретик походной жизни.
— Рыбалка! — вспомнила я. — На мосту. Я ему покажу, где щуки клюют!
— А клетка! — воскликнула Оксана. — Старая уже развалилась. Давайте новую построим! В саду, побольше! С настоящим окном!
— С кладом! — не унималась Наташка. — У нас же карта осталась! Может, ещё что-то найдём!
— И книжки будем читать вслух по вечерам! — добавила Рита. — Он же стихи пишет, наверное, новые написал…
Мы говорили, перебивали друг друга, смеялись, и будущее расстилалось перед нами не просто тремя месяцами свободы. Оно было похоже на огромную, чистую карту, на которой мы только что нарисовали первые, самые важные крестики: здесь будет приключение, здесь — открытие, здесь — тайна, здесь — просто счастье сидеть вместе и молча смотреть на костёр.
Потом мы разошлись по домам, договорившись завтра же начать «подготовку к летней кампании». Я шла одна, но чувствовала, что они все — и подруги, и вот этот, ещё не приехавший, но уже такой свой Коля — идут рядом.
Я остановилась у калитки своего дома. Оглянулась. Улица Мира, залитая полуденным солнцем. Знакомые заборы, крыши, стук топора у соседа, лай Жучки из-за палисадника. В окне мелькнул силуэты. Меня ждали родные. Ждали с этим дневником, с новыми планами, с этим порогом, за которым…
И я вдруг поняла. Окончательно и бесповоротно. Вот оно — всё. Любящая, шумная, иногда трудная, но своя семья — мама, папа, бабушка, дед, Светка. Верные, как скала, друзья, с которыми не страшно ни в огонь, ни в воду, ни в ледяную стремнину ледохода. И целое, бескрайнее, сверкающее море, которое называется Лето. Наше сибирское, короткое, но очень долгое, лето, пахнущее дымом костров, сосновой смолой и бесконечной свободой.
Я толкнула калитку. Скрипнула знакомая, родная пружина. За спиной оставался целый год — от первой встречи у озера до этой последней линейки. Впереди лежало всё.
Я глубоко вдохнула и шагнула во двор.
И завтра начиналось лето. Настоящее. Наше!
Конец первой книги! Продолжение ждите 1 июня
Меня зовут Ольга Усачева - это 25 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь