Апрель в тот год был обманчивым. Солнце уже припекало так, что по улицам звенели ручьи, но по ночам землю снова сковывал колючий мороз. И именно в одно такое утро, когда иней ещё лежал бархатным покровом на земле, мама из стайки, где каждое утро кормила скотину и убирала навоз, прибежала с лицом, сияющим, как это апрельское солнце.
— Оля! Света! Марта отелилась! Тёлочка! — крикнула она, ещё не войдя в сени.
Мир в тот миг перевернулся. Все планы — школа, уроки, игры — мгновенно испарились. Единственным важным местом на земле стала тёплая, тёмная стайка, где жила наша кормилица Марта. Мы со Светкой, накинув на пижамы первые попавшиеся пальтишки и не попадая ногами в галоши, помчались через двор.
Воздух в стайке был особенным: густой, влажный, напоённый парным дыханием животных, запахом свежего сена, навоза и чего-то нового, незнакомого — сладковатого, молочного. В углу, на толстом слое соломы, лежала новорожденная тёлочка. Маленькая, тёплая, вся в чёрных пятнах, с белой звёздочкой на лбу. Она была мокрой, и её шёрстка вилась мелкими, забавными завитками. Рядом, тяжёлая и величественная, стояла Марта. Она низко склонила свою большую, добрую голову и вылизывала свою дочь огромным, шершавым, как тёрка, языком. Звук был громким, шуршащим: «шёрк-шёрк-шёрк».
— Ой, какая крошечная! — прошептала Светка, замирая у самого порога.
— Тише, — сказала мама, уже стоявшая тут же. — Не пугай.
Тёлочка, почуяв наше присутствие, перестала покорно принимать материнскую ласку. Она дёрнулась, попыталась поднять голову. Её огромные, чёрные, влажные глаза, обрамлённые длинными ресницами, смотрели на нас с немым вопросом и страхом. Она упёрлась в солому передними ножками — тонкими, будто собранными из палочек, с крошечными, блестящими копытцами. Задние ноги не слушались. Она качалась, как неумелая игрушка-неваляшка, делая отчаянные, беспомощные движения. Мы затаили дыхание.
И вот она встала. Не вся сразу. Сначала подняла зад, потом, пошатнувшись, передними ногами оттолкнулась и встала. Стояла, широко расставив ноги, дрожа своим мокрым тельцем. Марта тихо, одобрительно промычала. Тогда телочка сделала первый шаг. Неуверенный, косой. Потом второй. Она пошла, пошатываясь и скользя, прямо к огромному, тёплому боку матери. Дошла, ткнулась мокрым лбом с белой звёздочкой в тёплое, тугое вымя, сделала несколько беспомощных тычков носом и вдруг — нашла. Её маленький хвостик дёрнулся, и она замерла, прильнув к источнику жизни. Было слышно, как она громко, жадно глотает первое, самое ценное молозиво.
— Умничка, — выдохнула мама, и в её голосе была та же нежность, что и у Марты. — Всё, девочки, не мешаем. Пусть познакомятся как следует.
Но вечером того же дня случилось то, что бывало каждую весну и было для нас величайшим чудом. В дом внесли теленка, прямо на кухню. Мама постелила у печки, на самом тёплом месте, старую, толстую дерюгу, а сверху — чистую мешковину.
— Холодно ещё, на улице мороз, — пояснила она. — Первую ночь — в тепле, под присмотром. Пусть обсохнет и окрепнет.
Мы со Светкой сидели, поджав ноги, и наблюдали, как это тёплое, пахнущее стайкой и молоком существо устроилось на нашей домашней территории. Тёлочка лежала, подогнув под себя копытца, её бока ритмично вздымались, а большие глаза уже смотрели без страха, с ленивым, сытым любопытством. Запах, конечно, стоял специфический — сладковато-молочный, с нотками навоза и животного тепла. Но для нас это был не «запах стайки», а запах чуда. Чуда, которое можно было потрогать.
— Мам, а как её звать будем? — спросила Светка.
— Звездочка или Апрелька, раз в апреле родилась, — сказала мама.
Мы решили, что Звездочка лучше. Марты, Апрельки – это у всех. А у нас будет Звездочка.
На третий день, когда тёлка окрепла и уже уверенно бегала за матерью по стайке, её переселили в отдельную, просторную клетку-загородку. Это была мудрая мамина политика.
— Нельзя разлучать сразу, — объясняла она нам. — Мать тоскует, может, и молоко пропасть. И телёнок без материнского языка и тепла чахнет. Пусть видят друг друга, общаются.
Так и было. Марта могла в любой момент подойти к загородке, обнюхать свою дочь через жерди, лизнуть её в ухо своим шершавым языком. А мы могли спокойно доить её, потому что большая, умная корова знала: её молоко тут же, в большой части, отольётся не в бидон, а в ведро для её же детёныша. Все были довольны: корова — что её дитя рядом, телёнок — что сыта, мы — что процесс идёт своим чередом.
Постепенно картина менялась. Молока в ведре для тёлки становилось всё меньше, а в него стали добавлять тёплую овсяную болтушку или размоченный хлеб. А потом мы стали свидетелями как Звездочка тычась носом в сено, вдруг ухватила тонкую былинку и начала её жевать. Неумело, как ребёнок жуёт спагетти. Она подражала матери. И в этом жевании, в этом тянущемся к травинке движении, была вся программа будущей жизни: от материнского молока — к луговому разнотравью.
Для меня большим счастьем было разрешение мамы покормить Звездочку самой. Мама приносила ведёрко с тёплым, парным молоком.
— Только осторожно, — говорила она. — Руку окуни, дай пососать палец, а потом тихонько веди ко дну.
Я, замирая от ответственности, опускала руку в молоко. Оно было жирным, тёплым. Потом я подносила мокрые пальцы к влажному, бархатистому носу тёлки. Звёздочка тут же оживлялась, её большие ноздри трепетали. Она обнюхивала, а потом — осторожно, а потом увереннее — захватывала мои два пальца своим беззубым, невероятно сильным ртом. Это было странное, чудесное ощущение: тёплый, живой вакуум, ритмичные, мощные движения языка. Она сосала, прикрыв глаза от удовольствия, а я, стараясь дышать ровно, медленно опускала руку в ведро. Вот пальцы коснулись дна. Звездочка, не переставая сосать, наклонила голову, её морда погрузилась в молоко. Раздалось довольное, громкое «чпок-чпок-чпок». Она поняла! И пила молоко теперь сама!
Правда, не всегда это срабатывало. Иногда Звездочке моя рука казалась вкуснее. Она продолжала мусолить пальцы, как самую лучшую в мире пустышку, и тогда приходилось смеясь выдёргивать руку, а мама говорила: «Ну вот, избаловала, теперь только с рук и будет есть!»
Я сидела на корточках рядом с загородкой, с липкой от молока и телячьей слюны рукой, и смотрела, как это пятнистое, тёплое создание жуёт травинку или спит, положив голову на собственный бок. И думала о простом и важном. Вот он — круговорот. Марта даёт нам молоко. Мы доим её. Часть молока идёт её дочери. Тёлочка растёт. Скоро и она станет новой коровой, кормилицей. И так — из года в год. Наше деревенское благополучие, наши крынки сметаны и колобки творога начинались вот с этого: с хрупких, неуверенных ножек на соломе, с первого тычка в тёплое вымя, с доверчивого захвата пальцев во рту. Это была не просто «скотина». Это было начало. Самое нежное, самое уязвимое и самое важное начало всей нашей сытой жизни. И я была его частью.
***
С каждым днём рацион Звездочки всё больше смещался от материнского молока к овсяной болтушке, сену и первой молодой травке у забора. А это означало одно: для нашей семьи молока с каждым утром и вечером становилось всё больше. Подойник наполнялся до краёв густым, желтоватым от сливок молоком. На столе теперь всегда стояла банка парного молока, а в холодильнике сметана, творог и масло.
Но даже наша большая семья не могла справиться с таким поступлением молочных продуктов. И тогда в игру вступала серьёзная экономика - Молокозавод. Наш, суерский, маленький, кирпичный, с вечно запотевшими окнами и трубой, из которой иногда шёл не дым, а сладковатый пар.
Но прежде чем везти молоко на продажу, нужно было пройти экзамен. Для этого мама отливала в чистую литровую банку самое первое, жирное утреннее молоко.
— Оля, сбегай, отнеси на анализ, — поручала она мне. Это была важная миссия.
Я несла банку, как драгоценность, в лабораторию — крошечную комнатку при заводе, заставленную колбами и странными стеклянными трубками. Там сидела тётя Ира в белом, уже не совсем белом, халате.
— От Усачёвых? Марту доим? — спрашивала она, принимая банку.
— Да, — кивала я, затаив дыхание.
Она наливала молоко в длинный узкий стеклянный цилиндр, опускала в него ареометр — странный поплавок со шкалой. Смотрела, потом что-то записывала в толстую книгу.
— Четыре и два, — объявляла она. Это означало жирность 4.2%. Для нашей Марты это был отличный результат. — Белок хороший. Молодцы, коровку хорошо кормите.
Я бежала домой с этой замечательной новостью. Теперь мы знали: наше молоко — ценное. За него дадут больше денег. Это был новый экономический урок в моей жизни: качество имеет цену. И оно зависит от твоего труда — чем лучше ухаживаешь за коровой, тем щедрее она отвечает.
Вечером, после дойки, начинался марш-бросок. Мама сливала процеженное через марлю молоко в два жестяных бидона с плоскими крышками. Они были тяжёлыми, по десять литров каждый. Мы со Светкой, как заправские носильщицы, брали палку-коромысло (не то изящное, дугой, как в фильмах, а просто крепкую ровную палку), просовывали её в дужки бидонов и поднимали. Первый шаг всегда был самым трудным — нужно было поймать баланс.
— Тяжело? — спрашивала мама.
— Нормально! — бодрилась я, хотя руки тянуло к земле.
И мы шли. Неспешной, покачивающейся походкой, стараясь не расплескать драгоценный груз. Дорога на молокозавод была нам знакома до каждой кочки. Вечерело. По улицам гуляли другие такие же дети с бидонами, подростки с флягами. Это был общий, ежедневный ритуал.
У ворот молокозавода уже стояла очередь. Пахло сильно и специфично. Кислым молоком, сывороткой, мокрым бетоном и металлом. Для городского носа — вонь. Для нас — запах работы, заработка, жизни. Он был гордый и честный.
Наконец, наша очередь. Мы заносили бидоны в приёмную — большое, залитое кафелем помещение, где гулко раздавался каждый звук. Там стояли огромные, в рост человека, блестящие холодильные танки, гудели насосы, по трубам бежало молоко. Это было царство железа и белизны. Мужик-приёмщик, дядя Юра, вечно в резиновом фартуке, принимал наше молоко. Он брал специальную кружку-щуп, зачёрпывал из бидона, наливал в прозрачную мензурку и подносил к свету.
— Усачёвы? Опять с жирненьким? — хрипел он одобрительно.
Потом он выливал молоко из бидона в общий желоб, ведущий к танкам. Струя была густая, почти кремовая. Он записывал что-то в талончик, ставил печать и протягивал его нам. Это была наша расписка, наш маленький чек. За него мама потом получит деньги в кассе.
Пока дядя Юра возился, мы, сбросив ношу, могли украдкой заглянуть в цех. Это было дозволено — дети сдатчиков молока пользовались уважением. Мы видели, как по конвейеру плывут бутылки, как их наполняет белая пена, как хлопают крышки. Видели гигантские ванны для творога и сметаны. Мир перестал быть просто полем и хлевом — он превращался в продукт, в товар, в часть большого, хоть и местного, производства. Это было захватывающе.
А потом мы выходили с пустыми, лёгкими бидонами. И тут нас настигал другой запах. За заводом, где мыли цистерны и оборудование, образовалось целое озерцо — молочная лагуна. Вода в нём была белесой, мутной, и от неё несло чем-то сладковато-гнилостным, протухшим, мертвым. Это был запах отходов, изнанки вкусного творога и сладкой сметаны.
— Фу-у-у, — морщилась Светка, зажимая нос. — Как воняет!
— Это от мытья, — с важным видом объясняла я, хотя саму едва не тошнило. — Сюда все остатки сливают.
Мы пробегали мимо этого пруда, но его запах, едкий и цепкий, преследовал нас до самого дома. Он въедался в одежду, в волосы. Это тоже была часть правды. Не всякое молоко становится маслом. Что-то скисает, что-то идёт в отходы. И красота чистого цеха с блестящими танками имела свою обратную, неприглядную сторону.
Мы возвращались домой в сумерках, болтая пустыми бидонами. Руки горели, но на душе было светло и спокойно. Мы сделали важное дело. Не просто таскали тяжести, а участвовали в большом, домашнем хозяйстве. Наше молоко теперь станет для кого-то стаканом кефира, куском сыра или сметаной в столовой. И этот путь — от тёплого вымени Марты через наши усталые руки и этот пахнущий завод — был нашим вкладом. Маленьким, но очень ощутимым. Мы были не просто детьми, а настоящими помощницами. И даже едкий запах молочной лагуны не мог испортить гордого, взрослого чувства от проделанной работы.
***
Наступил долгожданный момент, когда коров начали выгонять на выпасы. Травы в начале мая еще было мало, с утра коров хорошо кормили дома, но они сами уже рвались туда – на вольные луга, в лес. К своим подружкам-коровам, к своему загорелому дружку-пастуху. Первый раз, выходя на пастбище, коровы, как с ума сходили. Они неслись по суерской улице, высоко задрав хвосты и прыгая от радости.
И мы, девчонки, тоже радовались – наступило время ежевечерних посиделок на задах в ожидании наших коровушек. После долгой зимы некоторые коровы отвыкали от привычного пути домой, и нам нужно было строго следить за своими подопечными. Иногда они отбивались от общего стада и убегали к колхозной силосной яме или в чужой огород. Искать заблудившуюся скотину была наша обязанность - не родителям же лазить по свалкам и пустырям в поисках телят и коров. У них своих забот по вечерам хватает: коров подоить, в стайке прибрать.
И вот мы с девчонками уже третий день искали телушку, которая потерялась у Наташки.
А если честно, это мы своим родителям так сказали, что ищем тёлку, на самом деле мы каждый вечер собирались в заброшенном доме, заросшем до самой двери крапивой. Туда мы пробирались парами, оглядываясь, чтобы нас никто не заметил.
— Я вам точно говорю! Мне Серёжка рассказал по секрету. А он знает, что говорит, ему уже тринадцать лет. А ему Андрей рассказал, который из армии на днях пришел.
— Да врешь ты все, Наташка! – шептала Ритка. — Я точно знаю, детей в магазине покупают. В прошлом году, когда у нас Маринка появилась, мама ездила в Упорово, там большой магазин есть, где маленьких детей можно купить. Папа говорил, им талоны специальные дали, вот они и купили. Только денег хватило на такую соплявку, как Маринка – орет все время и лысая. А то, что ты рассказала – это гадость какая-то.
— Это они тебе так специально говорят, чтобы ты лишний раз не спрашивала, — парировала Наташка, и в её голосе зазвенела торжествующая уверенность. — А я потом вспомнила, как папка из бани пришел, и с него полотенце упало. Там такая штуковина! А у мамки такого нет. Ты сама знаешь, видела же, когда в бане моетесь.
Все, что я сегодня узнала, не укладывалось в моей голове. Фу! Зачем такое только Наташка придумала. Как будто мама и папа по ночам могут так делать! Да ни в жись!
Наташка накануне, когда ходили за коровами, нам и выложила эту дичь. Якобы, для этого надо родителям голыми вместе лежать, и от этого у мамы внутри начинает расти ребёнок. А потом этот ребёнок… через писю вылазит. Больно, наверное!
А ещё Наташка выдавила из себя какое-то хриплое, тарахтящее слово «трррах…», от которого у меня в животе всё ёкнуло, будто провалилось. Я его даже повторять про себя боялась, но оно засело где-то в затылке, тяжёлое и нехорошее, как ком грязи.
И вот теперь Ритка, наша тихая, умная Ритка, добила меня окончательно. На третий день наших «поисков» она притащила в заброшку тоненькую, потрёпанную книжку. «Девочка, девушка, женщина». И все мои последние надежды на то, что Наташка всё выдумала, рухнули в одно мгновение.
Там были картинки. Со всеми подробностями. Схемы, разрезы, стрелочки. Мужская «штуковина» и женская, которые назывались совсем не по-детски. И какие-то «сперматозоиды», похожие на головастиков. Мы, красные от стыда и дикого любопытства, тыкали пальцами в страницы и давились смехом — больше от смущения, чем от веселья. Особенно над этим словом — «спер-ма-то-зо-ид». Звучало как название страшной болезни или инопланетного существа.
В книге было всё расписано правильно, научными словами, без того тарахтящего словечка Наташки. Но от этого не становилось легче. Становилось… официально. Окончательно. Это была не злая сплетня, а закон природы, холодный и неумолимый, как тот ледоход на Тоболе. Мои мама и папа, бабушка с дедом, тётя Люба — все они когда-то… это делали. И не для гадости какой, а чтобы на свет появились мы. Я, Светка, Наташка, Коля.
От этой мысли мир перевернулся и встал на место уже другим — более сложным, неудобным и странно одиноким. Взрослые жили в этом знании всегда, а мы только что пролезли в щель и заглянули в их запретную кухню жизни. Было страшно, противно и безумно интересно. И где-то глубоко внутри, под слоем брезгливости, шевелилось смутное понимание: вот оно, самое главное таинство. Не клады, не полёты с сарая, а именно это. Откуда дети берутся. Начало всех начал. И теперь, зная его, назад, в неведение, пути уже не было.
Меня зовут Ольга Усачева - это 24 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь