РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Глава первая.
Июнь в тот год выдался знойный.
С самого утра солнце поднималось над лесом мутным белым шаром, и уже к обеду воздух начинал дрожать над полями, над выгоревшей травой, над крышами деревни, что жались друг к другу на пригорке.
Речка Серебрянка, обмелевшая за неделю, лениво несла свои воды, прячась от жары под нависшими ветлами.
Только у мостков, где было поглубже, вода еще держала прохладу — темная, с зеленоватым отливом, пахнущая тиной и чуть-чуть — рыбой.
На этих мостках, присев на корточки, полоскала белье Дарья Щеглова.
Белье было чужое, хозяйское. Свекровь, Марфа Игнатьевна, с утра наказала: «Простирнешь, Дарья, все, что в корзине.
И подоле не мни, ткань тонкая, память о покойнице-матушке моей». Дарья терла грубое полотно о ребристый камень-валун, вросший в глинистый берег, полоскала в реке и снова терла.
Руки ее, тонкие в запястьях, с длинными пальцами, совсем не крестьянские — свекровь за это и невзлюбила, мол, не работница, барынька белоручка, — а вот поди ж ты, сильные оказались.
Полоскать да отжимать мокрую тяжесть сил хватало. Да и всю мужнину работу по дому она теперь одна тянула. А руки все такими же остались — нежными, с розовыми ладонями, только в воду их ни спрячь, видать, как на них кожа обветрилась да огрубела маленько.
Дарья выпрямилась, расправила спину, занывшую от долгого сидения.
Косы она сегодня не убирала — зачем?
Все одно дома одна, только стирка. Русая, с медным отливом на солнце, коса тяжелым жгутом перекинулась через плечо, скользнула по груди, по простому холщовому сарафану, что ладно так облегал ее стан, и чуть не достала до самой воды.
Дарья перекинула косу за спину и вздохнула.
Глаза у нее были серые.
Не те серые, что как сталь блестят, а мягкие, дождливые — как тот самый хмурый день, когда хоронили Алешу. Казалось, та осенняя хмарь навсегда в них поселилась.
Губы, чуть припухлые, полные, тоже словно застыли в печали. И даже сейчас, на солнце, в зной, на лице ее не было румянца — одна лишь бледность да синева под глазами. Красивая была Дарья.
Только красота ее была тихая, не крикливая, как вода в омуте — с виду гладь, а глубины не знаешь.
Она опустила босые ноги в воду. Ноги были белые, с узкой ступней, непривычные к ходьбе босиком, но она с детства любила бегать без обуви.
Сейчас вода охватила щиколотки ледяным обручем, и Дарья вздрогнула, но ног не убрала.
Пусть хоть ноги остынут. Жара стояла невыносимая. Вся грудь взмокла, сарафан прилипал к телу, волосы на висках завились в мелкие кольца.
Перед глазами, за рекой, раскинулся луг. Зеленый, сочный, в ярких цветах — там, подальше от воды, уже пошли лютики да кашка, а у самой реки — незабудки, мелкие, голубенькие, и жесткая осока.
А дальше — темная стена леса. И небо над всем этим — синее-синее, выцветшее от зноя.
Красота такая кругом, что сердце щемит. А чему радоваться — непонятно.
Дарья снова склонилась над бельем, зачерпнула воды в деревянное корытце, плеснула на тонкую ткань. Свекровь рубаху велела простирнуть. Старухину. С кружевами. Легкая, почти невесомая, а намокла — тяжелая стала, как камень.
Алеши, мужа, уже два года как нет. Давно. Два года и три месяца. Вначале казалось — не переживет.
А потом ничего, притерпелась. Любви большой не было, успела она его узнать всего ничего — полгода всего и пожили.
Полгода — не срок. Ребенка Бог не дал. Так и осталась Дарья вдовой в двадцать лет, без дитя, без мужа, без радости, при свекрови в доме. Свекровь, Марфа Игнатьевна, баба крутая, властная, сына жалела, а невестку за то и винила, что не уберегла, не углядела, не налюбила как следует. Может, и правда — не налюбила. Да только как любить, если не успела?
Тишина звенела в ушах. Только вода журчит под мостками да стрекозы носятся над рекой, синие, быстрые. Одна села на край корытца, сложила прозрачные крылья.
Дарья глянула на нее мельком и снова уставилась в воду.
Вдруг по мосткам стукнули шаги. Тяжелые, мужские. Кто-то шел по доскам, и мостки заходили ходуном, заплескалась вода.
Дарья подняла голову.
По мосткам, широко расставляя ноги в сапогах, спускался Степан Горелов.
Он был в одной холщовой рубахе, распахнутой на груди, рукава засучены по локоть.
Лицо красное, потное, черные волосы прилипли ко лбу. В руках — ведро пустое, видать, за водой шел. Увидел Дарью, на миг замер, будто споткнулся, и шаг его замедлился.
— Дарья... — голос у него был низкий, хрипловатый. — Полощешь?
— Полощу, — тихо ответила Дарья, опуская глаза.
Он подошел ближе, присел на корточки на другом краю мостков, зачерпнул ведром воду.
Делал он это медленно, будто невзначай поглядывая на нее.
Дарья чувствовала его взгляд кожей, спиной, затылком.
Степан был друг Алешин. Три года они рыбачили вместе, с самого детства дружили. Степан был старше, лет двадцати семи, женатый, детишек трое. Жена у него, Фекла, баба видная, шумная, в красном всегда ходит.
— Жарко сегодня, — сказал Степан, поднимаясь с ведром.
Остановился, переминаясь с ноги на ногу. — Алешку вот вспомнил. Он в такую жару всегда на реку рвался. Говорил: «Степ, рыба в жару в омутах стоит, сама в руки просится».
Дарья молчала. Руки ее замерли над бельем.
— Царствие ему небесное, — перекрестился Степан, глядя куда-то в сторону леса. — Хороший мужик был. Друг. Веришь, Дарья, как вспомню, что он тогда один поехал... Я ж с похмелья был, дурной.
Фекла не пустила. А надо было мне с ним пойти.
Голос его дрогнул.
Дарья подняла глаза. Степан стоял, опустив голову, и по его щеке, смешиваясь с потом, скатилась слеза. Он быстро смахнул ее рукавом.
— Бог простит, — тихо сказала Дарья. — Твоей вины нет. Да и давно уж все.
— А я себя виню, — упрямо мотнул головой Степан.
Он шагнул к ней ближе, по мосткам, и сел на корточки рядом, поставив ведро с водой.
От него пахло потом, махоркой и еще чем-то — землей, травой, здоровым мужицким телом. — Дарья... Ты как одна-то? Тяжело, поди, со свекровью?
— Тяжело, — выдохнула она еле слышно. И сама удивилась, что призналась чужому человеку.
— Помочь бы чем? Дровишек наколоть? Забор поправить? Ты скажи. Я ж за Алешку вроде как в ответе.
— Спасибо, Степан. Сама пока управляюсь. Да и свекровь не велит чужих пускать.
Он вздохнул, почесал затылок. Взгляд его упал на ее босые ноги, белые в темной воде, на подол сарафана, подоткнутый выше колен. Дарья перехватила этот взгляд и быстро одернула подол, прикрывая ноги. Щеки ее вспыхнули.
Степан отвел глаза, но было поздно. Между ними повисло что-то тяжелое, липкое, как этот знойный воздух.
— Ну, пойду я, — поднялся он резко. — Фекла, небось, заждалась с водой. А ты... ты ежели что — приходи. Не стесняйся. Я всегда помогу.
Он подхватил ведро и быстро зашагал прочь по мосткам, на берег, не оглядываясь.
Только когда он скрылся за кустами ивняка, Дарья выдохнула.
Она поняла, что все это время не дышала. Руки ее дрожали.
Она схватила мокрое белье и прижала к горящим щекам.
Холодная вода стекала за пазуху, но жар внутри не унимался.
И от этого становилось и стыдно, и тревожно, и сладко — непонятно отчего.
В траве на том берегу застрекотал кузнечик. Солнце пекло немилосердно.
А Дарья все сидела на мостках, прижимая к лицу мокрую тряпицу, и думала о том, что Степан Горелов смотрел на ее босые ноги так, как ни разу не смотрел Алеша.
И от этой мысли становилось жарко. Жарко и страшно. Потому что грех это. Грех великий.
Она перекрестилась торопливо, взглянула на небо.
Там, над лесом, собирались тучи. Темные, тяжелые, медленно наползали на солнце.
Быть грозе. Дарья заторопилась, быстро сполоснула последнюю рубаху, кинула все в корзину и, подхватив ее, босиком побежала по тропинке в гору, к дому.
Ветер уже налетал порывами, закручивая пыль на дороге, клоня траву к земле. А в груди у Дарьи тоже поднималась буря — первая после долгого затишья.
****"
Утро после встречи на мостках Дарья встретила затемно.
Свекровь еще спала, а она уже поднялась, умылась ледяной водой из ведра, накинула сарафан и вышла во двор.
Солнце только начинало золотить верхушки берез за огородом, роса тяжело лежала на траве, и пахло так сладко, так чисто, что на душе понемногу отпускало.
Вчерашний день она гнала от себя, как лихоманку.
Мало ли что померещилось на мостках?
Мало ли как поглядел Степан? Мужики все такие — глаз у них не на привязи.
А она вдова, вольная птица, на нее и посмотреть не грех.
Только думать об этом грешно. И Дарья не думала. Вернее, старалась не думать, загоняя мысли глубоко-глубоко, на самое дно души, где им и место.
С коровой управилась быстро. Зорька сегодня была смирная, только вздыхала тяжко, чуя жару. Жара и вправду обещала быть еще злее вчерашней — небо уже с утра выцвело до белесости, и воздух стоял неподвижно, густой, как кисель.
В избе завтракали при открытых окнах, но духота все равно забивалась в каждую щель.
Марфа Игнатьевна сидела у стола, медленно жевала краюху хлеба, запивая молоком.
Дарья стояла у печи, помешивала в чугунке кашу.
— Фекла вчера забегала, — вдруг сказала свекровь, не глядя на невестку. — Грит, за хмелем сегодня пойдем. Ты как?
— Я-то? — Дарья обернулась. — Я хоть сейчас.
— Вот и ладно. Вместе пойдете. Оно сподручней вдвоем-то. Да и Фекла баба разговорчивая, может, чего расскажет. А то сидишь тут, как сыч, слова от тебя не добьешься.
Дарья промолчала.
Фекла Горелова была женой Степана. Раньше, когда Алеша был жив, они часто видались — и на праздниках, и просто так, по-соседски.
Фекла — баба громкая, веселая, в красном всегда ходила, любила, чтоб на нее глядели.
Дарья с ней не то чтобы дружила, но и не враждовала.
А после смерти Алеши как-то само собой разошлись.
Фекла забегала редко, больше по делу, а просто так — ни-ни. И сейчас, видать, свекровь подговорила, чтоб невестку развеять.
Марфа Игнатьевна хоть и строга была, а понимала: молодой бабе одной маяться тошно.
Через час Дарья уже стояла у околицы с корзиной в руке. Фекла подошла скоро — издалека еще замахала рукой, заулыбалась. Красный сарафан ее горел на солнце, платок сбился на затылок, из-под него выбивались черные, смоляные волосы.
— Дарья! — крикнула она еще издали. — Здорово! А я уж думала, не дождусь тебя. Ну, пошли, пошли, пока солнце не припекает.
Пошли лугом, к лесу. Фекла шла быстро, размашисто, то и дело оглядывалась на Дарью, что-то рассказывала — про детей, про хозяйство, про то, как у них поросенок занемог, да ничего, выходили. Дарья слушала вполуха, кивала, а сама смотрела по сторонам.
Красота вокруг стояла несказанная. Луг пестрел цветами — синие колокольчики, белая кашка, желтые лютики, а где посырей — розовые головки таволги.
Шмели гудели в траве тяжело, басовито, бабочки перелетали с цветка на цветок.
А над всем этим — небо, высокое, белое от жары, и жаворонок где-то в вышине заливался, рассыпал трели, будто серебро по бархату.
— Слышь, Дарья, — Фекла вдруг остановилась, повернулась к ней. — Ты как вообще?
Два года уж скоро, как Алеши нет. Может, замуж-то думаешь?
Али так и будешь век вековать со свекровкой?
Дарья вздрогнула от неожиданности.
— Не знаю, Фекла. Не думала как-то.
— Не думала она! — Фекла всплеснула руками.
— Двадцать второй год пошел, поди? Красивая, видная, а сохнешь в девках. Мужики-то небось заглядываются?
— Не замечала, — тихо сказала Дарья.
— А ты замечай! — засмеялась Фекла. — Жизнь-то одна.
Вон я своего Степку взнуздала — и ничего, живем.
Хотя мужики, они как кобели, за любой юбкой. Но мой-то ничего, работящий, деток любит.
А что выпивает иногда — так все пьют. Ты, главное, не кисни, Дарья. Живи.
Дарья ничего не ответила, только улыбнулась краешком губ.
Фекла — она простая, как пять копеек. Что на уме, то и на языке. Хорошо таким, наверное. А у Дарьи все в себе, все глубоко, не вытащить.
Вошли в лес. Здесь, под сводами берез и осин, сразу стало прохладней, сумрачней.
Пахло прелой листвой, грибами, влажной землей. Тропинка вилась меж стволов, то поднимаясь на пригорок, то спускаясь в низинку.
— Хмель в низинах искать надо, — Фекла уверенно шла вперед.
— Я тут все места знаю. Мы со Степкой каждый год собираем.
Он, правда, хмельную настойку любит. Настоит на спирту — и глушит потом. А мне что? Лишь бы не буянил.
— А он буянит? — спросила Дарья, сама не зная зачем.
— Да нет, — махнула рукой Фекла. — Степка у меня смирный.
Выпьет — и спать. Только вот... — она запнулась, помолчала. — Да нет, ничего. Чего это я. Вон, гляди!
Она указала рукой в глубину овражка. Там, по кустам ольхи и черемухи, густо вились длинные плети хмеля, унизанные зелеными шишками. Листья уже начинали желтеть по краям — пора сбора подошла.
— Богато! — довольно сказала Фекла и первой полезла в овраг, цепляясь за ветки.
Дарья за ней.
Хмель пах горьковато, терпко, дурманяще. Руки привычно срывали шишки, бросали в корзину.
Фекла тараторила без умолку — про соседей, про цены на ярмарке, про то, как поп нынче строг стал, требует, чтоб бабы в платках в церковь ходили.
Дарья слушала вполуха, кивала, а сама думала о своем.
О чем — и сама не знала. Так, текли мысли, как вода в реке, без начала и конца.
Солнце поднялось высоко, пробилось сквозь листву, заиграло пятнами на мху, на траве. Стало жарко даже в лесу. Дарья распрямилась, вытерла пот со лба, поправила платок. Фекла тоже раскраснелась, расстегнула верхнюю пуговицу сарафана.
— Ох и жара! — вздохнула она. — Сейчас бы в речку. А ты, Дарья, купаешься?
— Купаюсь, — коротко ответила та.
— А мы со Степкой на зорьке ходим, пока роса. Он говорит, от росы польза для здоровья. — Фекла засмеялась. — Врет, поди. Просто нравится на голых баб глядеть.
Дарья ничего не сказала, только ниже наклонилась над кустом. Мысли опять потекли не туда.
Она снова увидела перед собой вчерашние Степановы глаза — темные, тяжелые, как этот хмельной запах.
— О, гляди, никак мужик наш топает, — вдруг сказала Фекла, вглядываясь в сторону тропинки.
Дарья выпрямилась, и сердце ее пропустило удар.
По тропинке, со стороны дальнего леса, шел Степан.
В руках — пустой мешок, через плечо — ружье. Видно, с охоты возвращался или силки проверял. Шел не спеша, насвистывал что-то, но, заметив их, остановился, прищурился от солнца.
— Фекла? Ты чего здесь?
— Хмель собираем, — откликнулась та звонко. — А ты где шляешься?
— Силки проверял. Пусто пока, — Степан подошел ближе, остановился на краю оврага, сверху вниз глядя на женщин.
Глаза его скользнули по жене, по Дарье, и на миг задержались.
Всего на миг.
Дарья почувствовала этот взгляд кожей, хоть и смотрела вниз, на хмель.
— Спускайся давай, помоги, — велела Фекла. — А то мы тут вдвоем, а он прохлаждается.
— Мне в другую сторону, — Степан не двинулся с места.
— Да и некогда. Надо еще дров нарубить до вечера.
— Вечно у тебя дела, — фыркнула Фекла, но без злости. — Ну, как знаешь. Иди, дровосек.
Степан постоял еще немного, глядя сверху на две женские фигуры в овраге.
Взгляд его снова упал на Дарью.
Она стояла боком, поправляла платок, и солнечный луч, пробившись сквозь листву, осветил ее русую косу, край щеки, тонкую шею.
Степан смотрел и не мог отвести глаз. Что-то шевельнулось в груди — неясное, смутное, похожее на тот хмельной дурман, что витал вокруг. Он сам не понимал, что это.
Просто смотрел.
— Ты чего застыл? — окликнула Фекла. — Иди уже.
— Иду, — очнулся Степан.
Перевел взгляд на жену, улыбнулся, но улыбка вышла кривая. — Вечером-то жди.
Я недолго.
Он развернулся и пошел по тропинке дальше, в лес.
А Дарья так и стояла, не поднимая глаз, и чувствовала, как горят щеки. Боялась взглянуть на Феклу — вдруг та что заметила?
Но Фекла уже снова нырнула в кусты, тараторя про то, что хмель в этом году крупный, настойка знатная выйдет.
— Степка мой, — говорила она, не глядя на Дарью, — мужик ничего. Работящий, детей любит. Только вот... — она опять запнулась, как давеча.
— Да нет, пустое.
Ты, Дарья, бери выше-то, там шишки крупнее.
Дарья послушно потянулась выше, но руки ее дрожали, и хмель сыпался мимо корзины.
Она никак не могла забыть тот взгляд. Всего мгновение, всего миг, а будто огнем обожгло.
Или показалось? Может, просто почудилось спросонья?
Она так хотела, чтоб показалось, что почти поверила.
Солнце поднялось еще выше, стало совсем жарко. Фекла первой устала.
— Все, Дарья, шабаш. Жара, сил нет. Давай по домам. А то угорим тут.
Дарья кивнула.
Подхватила корзину, почти полную, и полезла из оврага. На тропинке остановилась, оглянулась.
Лес стоял тихий, зеленый, залитый солнцем. Где-то далеко стучал дятел, куковала кукушка.
И ничего не напоминало о том, что здесь только что был Степан.
Только сердце колотилось где-то в горле да щеки горели.
Пошли обратно лугом. Фекла все болтала, а Дарья молчала, и Фекла, кажется, даже не замечала этого — говорила за двоих. У околицы они распрощались.
— Заходи, Дарья, коль чего надо! — крикнула Фекла, сворачивая к своему дому.
— А хмель я завтра заберу, мы его вместе сушить будем.
Дарья кивнула и пошла к своей избе. У крыльца остановилась, поставила корзину на лавку.
Руки все еще дрожали. Она посмотрела на небо — там, над лесом, опять собирались тучи. Темные, тяжелые, медленно наползали на солнце. Быть грозе.
Марфа Игнатьевна вышла на крыльцо, глянула на невестку, на корзину, на небо.
— Набрала? — спросила коротко.
— Набрала.
— Иди в избу. Сейчас дождь хлынет. Вон как несет.
Дарья вошла в дом, прикрыла за собой дверь.
В горнице было сумрачно, пахло травами и печным теплом. Она опустилась на лавку и закрыла глаза.
Перед глазами стоял лес, солнечные пятна на мху и Степанов взгляд — всего мгновение, всего миг.
Но от этого мига внутри разливалось что-то теплое, тревожное, запретное.
— Господи, — прошептала Дарья. — Что же это со мной?
За окном громыхнуло.
Первые капли ударили по стеклу.
А она все сидела, прижав руки к груди, и слушала, как внутри нее тоже поднимается гроза.
****
После того дня в лесу минуло три недели.
Три недели июльской жары, когда солнце плавило воздух, когда трава выгорала на лугах до белесой желтизны, когда по вечерам над рекой стоял густой туман, а по утрам роса лежала такая тяжелая, что трава гнулась до земли.
Дарья эти три недели жила как во сне. Делала все, что велит свекровь: корову доила, огород полола, еду варила, белье стирала.
А сама будто не здесь была — где-то далеко, в тех самых лесах, где хмель пахнет дурманно и где на нее смотрели темные глаза.
Она старалась не думать о Степане. Гнала эти мысли, как гонят надоедливую муху.
Но мысли не слушались — приходили снова и снова, особенно по ночам, когда в избе тихо, только сверчок за печкой стрекочет да свекровь похрапывает за перегородкой.
Тогда Дарья лежала на своей лавке, смотрела в темноту и вспоминала тот взгляд. Всего мгновение.
Но от него внутри разгоралось такое, что становилось жарко даже в прохладе ночи.
И стыдно было.
Ой как стыдно.
Грех-то какой — на чужого мужа заглядываться, да еще на друга мужа покойного. Алеша бы с того света проклял, если б узнал. И свекровь, если б прознала, со свету бы сжила. И Фекла... Фекла же с ней по-дружески, по-соседски, хоть и языкастая, а зла не делает. Как же можно?
Дарья крестилась в темноте, шептала молитвы, но образ Степана не уходил.
Он стоял перед глазами — широкоплечий, с черными кудрями, с тяжелым взглядом исподлобья.
И от этого образа ни крестом, ни молитвой было не отбиться.
Степан же эти три недели сам себе удивлялся.
Раньше он на Дарью и не глядел особо. Ну, была жена друга, вдова теперь.
Маялась одна, слышно было.
Фекла иногда рассказывала: «Дарья то, Дарья се, свекровь ее заела, бедная баба». Он слушал вполуха — мало ли баб на свете мается? Все бабы маются, такая доля.
А после того случая на мостках, когда она сидела босая, с косой через плечо, и вода стекала с ее белых ног...
После того случая что-то щелкнуло в нем. Он и сам не понял, что именно. Просто стал замечать: где бы ни был, о чем бы ни думал, а в голову лезет она — тихая, светлая, с серыми глазами, как дождевая вода.
А в лесу, когда увидел ее в овраге, в солнечных пятнах, с раскрасневшимся лицом — тут уж вовсе сердце зашлось.
Хорошо, что Фекла рядом была, а то бы наделал глупостей. Стоял на краю оврага, смотрел и наглядеться не мог. А когда уходил, чувствовал: пропал. Пропал мужик.
И теперь мучился.
Дома Фекла с детьми, работа, хозяйство, а мысли — об другой. Фекла, слава богу, не замечала ничего.
Она вообще была простая: если муж дома ночует, если деньги приносит, если детей не бьет — значит, все хорошо.
А что он молчаливый стал — так жара, устал на работе.
Но Степан знал: это не жара. Это Дарья.
К концу июля подошла пора сенокоса. Страда для мужиков, праздник для баб — так в деревне говорили.
Потому что на сенокос выходили всем миром: и стар, и млад, и бабы, и мужики.
Работали от зари до зари, гребли сено, сушили, метали в стога. А вечером — костер, песни, молодые парочки в кустах. Сенокос всегда считался временем вольным, когда строгости домашние ослабевали, когда можно было и пошутить вольнее, и поглядеть смелее.
В тот год сенокос выдался дружный. Зной стоял, как на заказ, — сено сохло быстро, гребли его валками, а потом метали в высокие стога на заливных лугах за рекой.
Дарья вышла на луг затемно, как велела свекровь.
Роса еще не обсохла, трава под ногами была мокрая, холодная, и подол сарафана быстро отяжелел.
В руках — грабли, на голове — белый платок, из-под которого выбивались русые пряди.
Луг гудел голосами.
Народу собралось много — вся деревня. Мужики в холщовых рубахах, бабы в цветастых сарафанах, ребятишки сновали между взрослыми, помогая кто чем мог.
Солнце только поднималось из-за леса, огромное, красное, обещая жаркий день.
Дарья нашла свое место в ряду баб, рядом с теткой Аграфеной, соседкой, и принялась грести.
Грабли ходили в руках привычно, сено ложилось ровными рядами. Работа знакомая, почти без мыслей, позволяла думать о своем.
Она думала о том, что хорошо бы дождь прошел, а то сено пересохнет, рассыплется в труху.
Думала о том, что свекровь велела к вечеру вернуться пораньше, корову доить.
Думала о чем угодно, только не о Степане. И конечно, думала о нем.
Он появился на лугу, когда солнце поднялось уже высоко.
Пришел с косой на плече, в расстегнутой рубахе, загорелый дочерна. Фекла шла рядом, тащила грабли и кувшин с водой. Увидев Дарью, Фекла замахала рукой:
— Дарья! Здорово! Ну, как ты? Давно не видались!
— Здорово, — откликнулась Дарья, не поднимая головы от сена.
— Сегодня жара будет — сил нет, — Фекла подошла ближе, поставила кувшин в траву. — Степка мой говорит, к вечеру гроза опять соберется. Надо успеть смётать, пока не накрыло.
— Надо, — коротко ответила Дарья.
Степан прошел мимо, даже не взглянув.
Только кивнул небрежно, как соседке, и направился к мужикам, которые уже косили новую делянку. Но Дарья почувствовала: взгляд его все же скользнул по ней, быстро, незаметно, но скользнул.
И от этого по спине побежали мурашки, хоть солнце и пекло немилосердно.
День тянулся медленно. Солнце ползло по небосводу, жара нарастала, воздух дрожал над лугом. Бабы разомлели, сняли платки, повязали их по-другому, открывая шеи.
Мужики тоже разделись до пояса, и их загорелые спины блестели от пота.
Дарья гребла сено, не разгибаясь. Спина ныла, руки гудели, но она не позволяла себе отдыхать — работа отвлекала от мыслей.
Тетка Аграфена рядом что-то рассказывала про свою невестку, Дарья кивала, не слушая.
В полдень объявили перерыв на обед.
Бабы достали припасы — хлеб, сало, лук, вареные яйца, квас в бутылках. Расселись кто где — на сене, на бревнах, на траве.
Мужики отошли к реке, умывались, пили воду.
Фекла прибежала к Дарье, плюхнулась рядом.
— Устала, поди? На, поешь, — протянула кусок хлеба с салом.
— А я Степке сейчас понесу, он там измаялся, поди, на косьбе.
Дарья взяла хлеб, откусила маленько.
Жевать не хотелось, но надо было — силы нужны.
— Слышь, Дарья, — Фекла понизила голос. — Ты это... Ты на моего Степку внимания не обращай.
Дарья поперхнулась, закашлялась.
— Чего? — выдавила она.
— Да так, — Фекла отвела глаза. — Грит, красивая ты.
Вчера вечером ляпнул спьяну.
Я уж ему влепила, чтоб не болтал лишнего. А ты не думай, он дурак просто. Все мужики дураки.
Дарья молчала, вцепившись в хлеб так, что пальцы побелели. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я и не думаю, — сказала она наконец. — С чего мне думать?
— Вот и ладно, — Фекла хлопнула ее по плечу.
— Ты баба видная, на тебя любой позарится.
А Степка мой — кобелина, каких свет не видал.
Я его знаю. Но ты не бойся, я пригляжу.
Она встала, отряхнула подол и побежала к мужикам, к Степану. Дарья смотрела ей вслед и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Сказал спьяну, что красивая. Сказал. Значит, не показалось. Значит, тот взгляд — не случайность.
Весь оставшийся день Дарья работала как заведенная.
Гребла, ворошила, сгребала в копны. Не поднимала головы, не смотрела по сторонам.
Но краем глаза все равно видела: Степан косит неподалеку. Раз за разом проходит мимо, раз за разом косится в ее сторону.
К вечеру небо нахмурилось.
Солнце ушло за тучи, ветер стих, и воздух стал тяжелым, как перед грозой. Мужики заторопились, стали метать последние копны в стога, чтоб дождь не намочил.
— Дарья! — крикнул староста. — Подь сюда, помоги стог метать! Баб не хватает!
Она пошла. Стог метали на краю луга, у самого леса. Там уже работали несколько мужиков — подавали сено наверх, укладывали, утрамбовывали. Степан был среди них.
— Лезь наверх! — крикнул староста. — Там баба нужна, чтоб ровнее ложила.
Дарья ухватилась за жерди, влезла на стог.
Сверху было высоко, качало, пахло сухой травой и близкой грозой.
Она принялась укладывать сено, которое подавали снизу.
Работала быстро, чтоб не думать, не смотреть.
Степан подавал снизу.
Он подхватывал вилами большие охапки сена, поднимал вверх, а Дарья принимала, разравнивала, утаптывала ногами. Раз за разом, раз за разом.
И в какой-то момент их руки встретились.
Дарья тянулась за очередной охапкой, а Степан замешкался, и ее пальцы скользнули по его руке. Всего мгновение.
Но это мгновение будто током ударило обоих.
Дарья отдернула руку, чуть не упала со стога.
Степан внизу замер, глядя на нее снизу вверх.
Глаза его в сумерках блестели странно, дико.
— Дарья... — выдохнул он одними губами.
— Сено давай, — ответила она шепотом, глядя в сторону.
Он дал. И больше в этот вечер они не касались друг друга.
Но тот миг остался висеть в воздухе, тяжелый, как грозовые тучи, что уже наползали на луг.
Гроза грянула, когда стог дометали. Дождь хлынул стеной, теплый, густой, пахнущий озоном.
Все бросились врассыпную — кто к шалашам, кто к телегам, кто просто под деревья.
Дарья побежала к реке, к мосткам, где оставила корзину с припасами.
Она бежала по мокрой траве, под проливным дождем, и чувствовала, как слезы мешаются с дождевой водой на щеках.
Отчего плачет — не знала.
От страха, от стыда, от того неведомого, что росло внутри и чего она так боялась.
У мостков, под старой ветлой, стоял Степан.
Он стоял под дождем, мокрый до нитки, рубаха прилипла к телу, волосы падали на лоб.
Увидел Дарью — и шагнул навстречу.
— Постой, — сказал он глухо. — Не беги.
— Пусти, — Дарья попятилась. — Грех это, Степан. Не подходи.
— Знаю, что грех, — он не двигался, стоял под дождем, глядя на нее. — А ничего поделать не могу. Третий год живу — и ничего такого не было. А тут увидел тебя — и все. Пропал.
— Не надо, — Дарья замотала головой, отступая к реке.
— У тебя жена, дети.
У меня свекровь. И Алеша... Алеша же друг тебе был.
— Алеша мертв, — жестко сказал Степан. — А мы живые. Я жив. Ты живая.
Дарья замерла.
Дождь хлестал по лицу, по плечам, затекал за ворот.
Она смотрела на Степана и видела, как он дрожит — то ли от холода, то ли от того же, от чего и она.
— Уходи, — сказала она тихо. — Уходи, Степан. Не мучай меня. Не мучай себя. Забудь.
Она развернулась и пошла прочь, вдоль реки, к деревне.
Шла по грязи, по мокрой траве, спотыкалась, падала, вставала и шла дальше.
Дождь хлестал, гром гремел над головой, молнии рвали небо.
Степан не пошел за ней. Остался под ветлой, глядя вслед, пока она не скрылась за поворотом.
Дома Дарью встретила свекровь ворчанием: где ходишь, вымокла вся, простынешь, завтра корову доить некому будет.
Дарья молча разделась, вытерлась тряпкой, надела сухое. Легла на лавку, свернулась калачиком.
За окном бушевала гроза. А в груди бушевало свое — горькое, сладкое, запретное.
— Господи, прости, — шептала Дарья в темноту. — Господи, спаси и сохрани.
Но гроза не унималась. И внутри тоже все бушевало, не находя покоя.
*****
После той грозы миновало еще две недели.
Август вступил в свои права — жаркий, пыльный, с тяжелыми ночами, когда воздух стоит как кисель и нечем дышать. Дни тянулись медленно, один как другой: утром — корова, огород, стряпня, вечером — снова корова, ужин, молитва и сон.
Дарья жила как в тумане, делала все по привычке, а сама будто не здесь была.
Степана она не видела.
Деревня большая, разбросана по холмам, Гореловы жили на другом конце, у самого леса.
Можно было неделями не встречаться, если специально не искать.
И Дарья не искала. Наоборот, старалась даже думать о нем поменьше — крестилась, гнала мысли, шептала «Отче наш». Но мысли не слушались, приходили по ночам, и тогда она лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, и слушала, как бьется сердце.
Свекровь хворала.
Марфа Игнатьевна слегла после той грозы — то ли просквозило, то ли нога разболелась.
Лежала на печи, стонала, требовала то чаю, то молока, то припарку на поясницу.
Дарья ухаживала молча, без ропота. Даже легче было — работа отвлекала.
— Чего ты как тень ходишь? — спросила как-то свекровь, глядя на нее поверх очков. — Бледная вся, круги под глазами. Или не спится? Али хворь какая привязалась?
— Здорова я, — отвечала Дарья. — Жарко просто. Спасу нет от жары.
— Жарко, — соглашалась старуха. — Но ты гляди. Не ровен час, сглазил кто. Сходи в церковь, свечку поставь. Покров скоро, Богородица поможет.
Дарья кивала, а сама думала: поможет ли?
И от чего помогать-то?
От нее самой разве поможет?
Покров Пресвятой Богородицы подходил в середине октября, но в деревне к нему готовились загодя. Первое октября по старому стилю — бабий праздник, девичий. Говорили: «Придет Покров, девке голову покроет» — то есть замуж пора. Девушки на выданье молились Покрову, просили хорошего жениха. Дарья же была вдова, не девица, ей о женихах думать вроде и не положено.
А все равно на душе свербело: в церковь пойти хотелось. Может, и вправду Богородица утишит сердце.
За неделю до праздника в деревне зашевелились.
Бабы мыли избы, скребли лавки, доставали из сундуков праздничную одежду.
Дарья тоже перестирала все, что было, выгладила чугунным утюгом свой лучший сарафан — темно-синий, по подолу вышитый, который еще с девичества хранила. Свекровь глянула, покивала.
— Ладный сарафан. Мать, поди, шила?
— Мать, — тихо ответила Дарья.
Мать у нее померла давно, когда Дарья еще девчонкой была.
Отец женился во второй раз, мачеха Дарью невзлюбила, потому и отдали замуж пораньше, лишь бы с глаз долой.
К Алеше она пошла без любви, но без любви и не против — надо было. А теперь вот...
Вечером накануне Покрова сидели с Феклой на завалинке у Дарьиного дома.
Фекла сама пришла — соскучилась, говорит.
Сидели, лузгали семечки, глядели, как солнце садится за лесом.
Небо на закате разгорелось алое, багряное, перистые облака вытянулись в длинные полосы — к ветреной погоде, как считали старики.
— Завтра в церковь пойдешь? — спросила Фекла, сплевывая шелуху.
— Пойду, — Дарья пожала плечами. — Надо.
— И мы пойдем, всем семейством. Степка пообещал детей сводить. Ванятку на руках понесет, малой-то не дойдет. А у меня к Покрову дело есть, — Фекла хитро прищурилась. — Помирать, видно, буду.
— Чего? — не поняла Дарья.
— Да так, — засмеялась Фекла. — Примета есть: на Покров если баба мужа хочет крепче к себе привязать, надо свечку особую поставить.
Мне бабка одна нашептала.
Степка-то у меня... — она запнулась, махнула рукой. — Ладно, не бери в голову.
Дарья ничего не сказала, только семечку раздавила зубами сильнее, чем надо. Сердце екнуло и забилось часто-часто.
— А что Степан? — спросила она как можно равнодушнее. — Работает все?
— Работает, — Фекла вздохнула. — Последнее время какой-то сам не свой.
Молчит все, в глаза не глядит.
Я уж думала, может, заболел. А он здоровый, как бык. Может, тоска? Мужики, они тоже тоскуют, хоть и не бабы.
— По чем тосковать-то? — Дарья смотрела вдаль, на закат, и старалась, чтоб голос не дрожал.
— А черт его знает, — Фекла пожала плечами.
— Жизнь у нас не сахар.
Работай да работай. Может, устал. Ладно, пойду я. Завтра в церкви свидимся.
Она поднялась, отряхнула подол и пошла вдоль улицы, широкая, яркая, в красной юбке.
Дарья смотрела ей вслед и чувствовала, как в груди разрастается что-то тяжелое, липкое, похожее на стыд. Фекла — добрая душа, простая, открытая. А она, Дарья, думает о ее муже. Грех-то какой. Грех великий.
Утром встали затемно. Дарья затопила печь, сварила кашу, накормила свекровь, оделась сама. Сарафан синий сидел ладно, подчеркивал тонкую талию, белую шею. Волосы она заплела туго, в тугую косу, уложила короной вокруг головы, повязала белым платком — чтоб ни один волос не выбивался. В церковь надо скромно.
Свекровь оглядела ее, покивала:
— Иди. За меня свечку поставь. И за Алешу. И за здравие наше.
— Поставлю, — пообещала Дарья.
До церкви идти было версты три, через луг, через рощу, мимо реки. Дарья пошла пешком, как все.
Утро выдалось прохладное, после жары наконец-то вздохнулось легко. Туман стелился над рекой, белый, густой, как молоко. Над лугом тоже висела дымка, и трава в ней казалась сизой, призрачной.
Пахло увяданием — первой осенью, когда листья только начинают желтеть, а воздух становится прозрачным и звонким.
Церковь стояла на взгорке, белая, с синими куполами, окруженная старыми липами. Колокол уже звонил, созывал народ. Дарья перекрестилась на купола и вошла в ограду.
Народу собралось много. Все нарядные, праздничные. Бабы в цветастых платках, мужики в чистых рубахах, ребятишки в новых лаптях. Дарья протиснулась внутрь, поставила свечи — за здравие свекрови, за упокой Алеши, за себя грешную. Потом встала в сторонке, у колонны, и принялась слушать службу.
Голос попа гудел под сводами, пахло ладаном и воском.
Дарья смотрела на иконы, на золотые оклады, на мерцающие огоньки свечей и пыталась молиться. Но слова молитвы разбегались, не складывались. Мысли все время уходили куда-то в сторону, к дверям, к выходу — туда, где стоял народ.
Она запрещала себе оглядываться. Стояла смирно, глядела прямо, на иконостас.
Но краем глаза все равно видела, кто входит, кто выходит, кто где стоит.
И когда он вошел, она поняла сразу, еще не видя, только почувствовав.
Степан вошел в церковь, широкоплечий, в темной рубахе, снял шапку, перекрестился на иконы. За ним семенила Фекла с детьми — старшая девчонка лет семи, мальчонка лет пяти на руках у отца, и еще один, совсем маленький, за юбку держался.
Степан поставил ребенка на пол, огляделся, ища место.
Их взгляды встретились через всю церковь.
Только на миг. Только на одно мгновение.
Но Дарье показалось, что время остановилось, что свечи перестали гореть, что поп перестал петь.
Она смотрела в его глаза — темные, тяжелые, и видела в них то же, что и в себе: тоску, страх, и еще что-то, чему названия нет.
Степан первый отвел взгляд. Повернулся к семье, взял за руку старшую, повел их к свечному ящику.
А Дарья стояла, прижавшись спиной к холодной колонне, и чувствовала, как дрожат колени.
— Господи, помилуй, — прошептала она одними губами.
— Господи, спаси и сохрани.
Дальше служба шла как во сне. Дарья видела только затылок Степана впереди, через несколько рядов.
Видела, как он стоит, как наклоняет голову при каждении, как крестится широким размашистым крестом. Фекла рядом совала детям просфоры, шикала на них, а он стоял и, кажется, ничего не видел, кроме икон.
А может, и не только икон.
После службы народ повалил на улицу.
Дарья задержалась, пропуская всех вперед.
Ей не хотелось выходить, не хотелось сталкиваться с ним снова, не хотелось делать вид, что ничего не случилось. Но надо было.
На паперти было людно.
Бабы обсуждали службу, мужики курили в сторонке, дети бегали вокруг. Фекла увидела Дарью, замахала рукой:
— Дарья! Иди к нам! С праздником!
Дарья подошла. Фекла чмокнула ее в щеку, представила детям:
— Это тетя Дарья, дяди Алеши жена. Помните, я вам говорила?
Дети смотрели на Дарью с любопытством. Старшая девочка, тоненькая, чернобровая, вся в отца, спросила:
— А где дядя Алеша?
— На небе, — быстро сказала Фекла и шлепнула дочь по затылку. — Не лезь не в свое дело.
Дарья улыбнулась девочке, погладила по голове.
Волосы у нее были такие же черные, как у Степана, жесткие, вились мелко.
— Ничего, — сказала она тихо. — Бог даст, свидимся.
Степан стоял рядом, переминался с ноги на ногу, смотрел в сторону. Потом вдруг обернулся, встретился с Дарьей глазами, и в этом взгляде было столько всего, что Дарья чуть не задохнулась.
— Здравствуй, Дарья, — сказал он хрипло.
— Здравствуй, Степан, — ответила она чуть слышно.
— Ну что, пойдем? — Фекла дернула мужа за рукав. — Дети есть хотят. И самим пора.
Ты, Дарья, с нами? У нас пирог сегодня.
— Нет, спасибо, — Дарья покачала головой. — Свекровь ждет, нездорова она. В другой раз.
— Ну, как знаешь. С праздником!
Фекла потащила мужа и детей прочь. Степан уходил не оглядываясь, широкой спиной загораживая солнце.
А Дарья стояла на паперти, сжимая в руках узелок с просфорой, и смотрела ему вслед.
Домой возвращалась той же дорогой. Солнце поднялось высоко, туман рассеялся, день обещал быть теплым, почти летним. Листья на березах уже тронула желтизна, кое-где краснели гроздья рябины.
Дарья шла медленно, не спеша. Мысли путались.
В церкви, перед иконами, ей казалось, что все пройдет, что Богородица утишит сердце. А на деле вышло наоборот. Встреча глазами — и все внутри загорелось с новой силой.
— Господи, за что мне это? — прошептала она, останавливаясь посреди луга. — За что ты мне послал это испытание?
Ветер качнул траву, пробежал рябью по еще зеленому лугу. Где-то далеко закричал журавль — прощальный, осенний крик. Дарья перекрестилась на церковь, что белела на холме за спиной, и пошла дальше.
Две недели после Покрова пролетели незаметно.
Свекровь поправлялась медленно, но уже вставала, ковыляла по избе, ворчала на Дарью, что та плохо полы моет да кашу пересаливает. Дарья молча сносила, даже рада была — свекровь, она свекровь, а все не одна в доме.
Хозяйство меж тем готовилось к зиме.
Дарья солила огурцы в большом дубовом бочонке, квасила капусту, перебирала картошку в подполе. Руки пахли рассолом и укропом, и этот запах был родной, спокойный, домашний.
Степана она не видела.
Иногда, проходя мимо Гореловых, замедляла шаг, но сразу себя одергивала: нечего, нечего туда глядеть.
Фекла изредка забегала, но все больше по делу.
Говорила быстро, убегала сразу. Про Степана не рассказывала, и Дарья не спрашивала.
Но однажды, в середине октября, выдался теплый, почти летний денек.
Словно Бабье лето вернулось ненадолго, как прощальный подарок перед холодами.
Солнце грело по-осеннему ласково, небо было высокое, синее, с редкими перистыми облаками. Дарья пошла в лес за хворостом — свекровь велела печку топить, а дрова кончались.
Лес встретил тишиной и золотом. Листья облетали с берез тихо, кружились в воздухе, ложились под ноги мягким ковром.
Пахло грибами, прелью и той особой лесной горечью, что бывает только в октябре. Дарья собирала сухие ветки, связывала в вязанки, и дышала полной грудью.
Хорошо было в лесу. Спокойно. Никто не смотрит, не осуждает.
Она уже собралась уходить, как вдруг услышала шаги. Кто-то шел по тропинке, хрустел валежником. Дарья замерла, прислушалась. Сердце забилось часто-часто, хотя она еще не видела, кто это.
Из-за поворота вышел Степан.
Он был с ружьем, видно, на охоту собрался.
Увидел Дарью, остановился как вкопанный. Стоял и смотрел. А она стояла и смотрела на него.
Тишина повисла между ними, густая, как тот туман над рекой. Только листья шуршали под ногами да где-то далеко стучал дятел.
— Здравствуй, Дарья, — сказал Степан наконец. Голос у него был хриплый, будто он не говорил долго.
— Здравствуй, — ответила она чуть слышно.
Он не двигался с места, стоял на тропинке, загораживая проход.
И Дарья не двигалась, прижимая к себе вязанку хвороста.
— Хворост собираешь? — спросил он, глядя куда-то мимо, в сторону.
— Собираю. Свекровь велела.
— А я на охоту. Глухарей искал, да не видать что-то.
— Не видать, — эхом откликнулась она.
Опять замолчали. Солнце пробивалось сквозь поредевшие кроны, золотило его плечи, ее платок, палые листья на земле.
— Дарья... — начал он и запнулся.
— Чего? — она подняла глаза, и они встретились снова.
Степан шагнул к ней. Один шаг. Потом остановился, будто наткнулся на невидимую стену.
— Ничего, — сказал он глухо. — Ступай. Холодает.
— Ступай, — ответила она.
Он постоял еще мгновение, глядя на нее, потом развернулся и пошел в глубину леса, не оглядываясь.
Дарья смотрела ему вслед, пока его широкая спина не скрылась за деревьями.
Вязанка хвороста вдруг показалась неподъемной.
Дарья прислонилась к березе, закрыла глаза.
Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
Стояла так долго, пока не замерзла.
Домой вернулась уже в сумерках. Свекровь ворчала, что долго ходит, что ужин не готов, что корова не доена.
Дарья молча делала все, что надо, а перед глазами все стоял лес, золотые листья и Степан, смотревший на нее так, будто хотел запомнить навсегда.
Ночью она долго не спала.
Лежала на лавке, смотрела в темноту и думала: зачем Господь свел их сегодня в лесу? Зачем дал этот миг, эту встречу, этот взгляд? Или это не Господь, а кто другой?
За окном шумел ветер, срывал последние листья с деревьев. Зима была близко.
. Продолжение следует.
Глава 2