РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
После той встречи в лесу минуло еще три недели.
Октябрь подходил к концу, и осень вдруг круто повернула на зиму.
Еще вчера солнце грело по-летнему ласково, а сегодня небо затянуло серой низкой облачностью, и ветер потянул с севера, холодный, пронизывающий, с мелкой ледяной крупой.
Дарья сидела у окна, чинила свекровину юбку. Игла мелькала в пальцах, стежок ложился к стежку, а мысли были далеко — там, в лесу, где золотые листья падали на плечи Степану. Три недели прошло, а она помнила каждое мгновение той встречи: как он вышел из-за поворота, как остановился, как смотрел на нее. И эти два слова: «Ступай. Холодает». Будто не прогнал, а благословил.
За окном ветер гнул голые ветки старого вяза, срывал последние листья, кружил их по двору. Небо набухло свинцом, тяжелое, низкое, вот-вот снег пойдет. В избе было тепло — печь топилась с утра, пахло хлебом и сушеными травами. Свекровь дремала на печи, укрытая тулупом, изредка покашливала.
— Дарья, — вдруг позвала она негромко. — Ты чего там сидишь, в окно глядишь? Али ждешь кого?
— Никого не жду, — отозвалась Дарья, не оборачиваясь. — Так, задумалась.
— Задумалась она, — проворчала старуха. — Знаю я эти думы. Глаза-то у тебя непутевые.
Ты гляди, девка, не наделай глупостей. Вдова ты, а вдова — она как ягодка в лесу: всякий сорвать хочет.
А ты крепись. Не для того тебя Господь хранит, чтоб ты душой кривила.
Дарья промолчала.
Игла замерла в пальцах, потом снова заскользила по ткани.
Слова свекрови падали в душу, как камни в воду, — тяжело, глубоко. Права старуха. Только как крепиться, когда сердце не слушает?
К вечеру пошел снег. Сначала редко, крупными редкими хлопьями, потом гуще, чаще.
Дарья вышла на крыльцо, подставила ладонь. Снежинки падали на теплую кожу, таяли, оставляя капельки воды.
Белые, чистые, они кружились в воздухе, опускались на землю, на крыши, на голые ветки.
Первый снег — всегда праздник. Даже когда на душе тяжело.
Дарья постояла, глядя, как белеет двор, как укутывается белым пухом поленница дров, как снег ложится на тропинку, ведущую к реке.
Река еще не замерзла, чернела вдалеке, но скоро и ее схватит ледком. Скоро все застынет, уснет до весны.
— Господи, — прошептала Дарья, глядя в снежное небо. — Дай мне сил. Дай мне разума. Убереги от греха.
Снег падал и падал, и казалось, что он укрывает не только землю, но и душу — белым, чистым, спасительным.
Утром деревня проснулась в снегу. Первый снег лег неглубоко, всего на вершок, но сразу стало светло, празднично.
Дарья вышла во двор — кормить кур и Зорьку. Морозец пощипывал щеки, под ногами хрустело.
Небо очистилось, стало высоким, бледно-голубым, и солнце, хоть и не грело, но сияло ярко, отражаясь в снегу миллионами искр.
Красота вокруг стояла несказанная. Березы у околицы стояли в белых платьях, усыпанные инеем, каждая веточка будто стеклянная.
Дальний лес темнел на фоне снега особенно четко, и оттуда тянуло свежестью, хвоей, покоем.
Дарья управилась с коровой, задала курам зерна, наколола дров — свекровь велела запас сделать, чтоб в избу не бегать.
Работа согревала, отвлекала. Но когда она разгибала спину и смотрела на деревню, на белые крыши, на дым из труб, в душе опять начинало ныть — тихо, сладко, тревожно.
После обеда пришла Фекла.
Она влетела во двор раскрасневшаяся, с мороза, в новом полушубке и ярком платке.
— Дарья! — закричала еще с порога. — Здорово!
А я к тебе! Смотри, снег-то какой! Зима, считай, пришла.
— Заходи, — Дарья посторонилась, пропуская гостью в избу. — С морозу-то чайку?
— А давай! — Фекла скинула полушубок, присела к столу. Свекровь на печи приподнялась, глянула, кивнула и снова улеглась.
Дарья поставила самовар, достала варенье прошлогоднее, моченую бруснику. Фекла тараторила без умолку — про детей, про то, как они в снегу валялись, про то, что Степан с утра ушел в лес, дрова готовить, а она одна с малышней намаялась.
— Степка-то мой, — говорила она, хлебая чай.
— Все в лесу пропадает. То дрова, то охота. Грит, зима нынче холодная будет, надо запас делать.
А я одна кручусь. Дарья, ты бы заходила когда. А то скучно мне.
— Зайду, — пообещала Дарья, опуская глаза.
— А что Степан? — спросила она как можно равнодушнее. — Сильно устает?
— А кто ж его знает, — Фекла махнула рукой. — Мужики, они молчат. Придет, поест и спать.
Иногда ночью встанет, сядет у окна, курит. Я спрашиваю: чего не спишь? А он молчит.
Тоска, говорит. А с чего тоска у мужика? Работа есть, жена есть, дети есть. Не пойму.
Дарья молчала, размешивая ложкой чай. Сердце колотилось где-то в горле. Тоска. Значит, и у него тоска. Или показалось?
— А ты чего такая бледная? — вдруг спросила Фекла, вглядываясь в лицо подруги. — Хвораешь?
— Нет, — Дарья покачала головой. — Здорова. Просто... сны плохие снятся.
— Сны — это к перемене погоды, — уверенно сказала Фекла. — Вон снег выпал, вот тебе и сны. Ты спи спокойно. Бог с тобой.
Она допила чай, собралась уходить. Уже в дверях обернулась:
— Дарья, а приходи завтра к нам. Вечером. Посидим, поговорим. А то скука смертная. Степка опять в лес уйдет, я одна с детьми. Придешь?
— Приду, — пообещала Дарья, сама не зная зачем.
Фекла ушла, а Дарья долго стояла у окна, глядя на вечерeющее небо. Солнце садилось за лесом, окрашивая снег в розоватый цвет, тени от деревьев легли длинные, синие.
Где-то далеко залаяла собака, заскрипел снег под чьими-то шагами. Жизнь шла своим чередом.
— Ты чего надумала? — вдруг раздался голос свекрови с печи. Дарья вздрогнула, обернулась. Старуха смотрела на нее пристально, недобро.
— К Гореловым собралась?
— Собралась, — тихо ответила Дарья.
— Гляди, — только и сказала свекровь и отвернулась к стене.
Ночь прошла беспокойно.
Дарья ворочалась, сбивала одеяло, снова укрывалась. Снился ей лес, занесенный снегом, и Степан, идущий по тропинке.
Он шел к ней, а она не могла сдвинуться с места, будто корни вросли в землю. А потом снег пошел стеной, залепил глаза, и она проснулась в холодном поту.
Утром встала разбитая, но делать нечего — хозяйство не ждет. Корову подоила, кур покормила, печь затопила. Свекровь молчала, только поглядывала косо.
К вечеру Дарья умылась, надела чистый сарафан, сверху — теплую шубейку, платок пуховый.
Свекровь проводила ее взглядом, но ничего не сказала.
До Гореловых идти было с полверсты, через всю деревню. Дарья шла не спеша, глядя по сторонам.
Снег уже притоптали, тропинки протоптаны, кое-где видны следы саней.
Избы стояли нарядные, с белыми крышами, из труб вился дым.
В воздухе пахло дымом, морозной свежестью и чем-то еще — зимним, уютным.
У Гореловых горел свет в окнах, на стеклах морозные узоры. Дарья постояла у калитки, собираясь с духом, потом толкнула — и вошла во двор.
Фекла встретила ее шумно, потащила в избу.
В горнице было жарко натоплено, пахло щами и пирогами.
Дети уже спали за перегородкой, слышалось их сопение.
— Проходи, садись, — засуетилась Фекла. — Сейчас Степка придет, вместе поужинаем.
Дарья села к столу, сжалась вся, как пружина.
Сердце колотилось где-то в горле. Только бы не выдать себя, только бы не смотреть туда, куда нельзя.
Степан вошел через полчаса.
Вошел с мороза, румяный, в тулупе, с шапкой в руках.
Увидел Дарью — и замер на пороге. Всего на мгновение.
Потом шагнул дальше, бросил тулуп на лавку.
— Здравствуй, Дарья, — сказал ровно, будто ничего не случилось. —
Хорошо, что пришла.
А то Фекла моя заскучала совсем.
— Здравствуй, Степан, — ответила она чуть слышно.
Сели ужинать.
Фекла тараторила без умолку, рассказывала деревенские новости — кто женился, кто помер, у кого корова отелилась.
Дарья кивала, ела через силу, кусок в горло не лез.
Чувствовала на себе взгляд Степана — тяжелый, темный, как та река в омуте.
Не смотрел в упор, а как бы мимо, но кожей чувствовала.
После ужина Фекла ушла укладывать детей, оставила их вдвоем.
Сидели за столом, молчали.
В избе тихо, только лампа потрескивает да сверчок за печкой. Дарья смотрела в стол, Степан — на нее.
— Как живешь? — спросил он тихо.
— Живу, — ответила она.
— А ты?
— И я живу, — усмехнулся он невесело. — Работаю. Жду чего-то. Сам не знаю чего.
Помолчали.
— Снег выпал, — сказала Дарья, глядя в окно, где за стеклом белела ночь. — Хорошо как.
— Хорошо, — согласился он. — Только холодно.
— Зима, — она пожала плечами. — Зимой всегда холодно.
Он встал, подошел к окну.
Встал рядом, совсем близко.
Дарья чувствовала его тепло, запах мороза и табака. Сердце билось так, что, казалось, слышно всей избе.
— Дарья... — начал он и запнулся.
— Чего? — спросила она шепотом.
— Ничего, — он резко отвернулся. — Иди. Поздно уже. Фекла сейчас вернется.
Она встала, накинула шубейку.
У двери обернулась.
Он стоял у окна, широкоплечий, темный, и смотрел в ночь.
— Прощай, Степан, — сказала она тихо.
— Прощай, Дарья, — ответил он, не оборачиваясь.
Домой шла быстро, почти бежала. Мороз пощипывал щеки, снег скрипел под ногами.
В голове было пусто, только сердце колотилось где-то в горле. На полпути остановилась, перевела дух. Подняла голову к небу — звезд было видимо-невидимо, крупные, холодные, яркие.
Где-то далеко, за лесом, поднималась луна, серебряная, почти полная.
— Господи, — прошептала Дарья. — Что же это делается? Зачем ты свел нас? Зачем мучаешь?
Ответа не было. Только звезды мерцали равнодушно, и мороз крепчал, и снег лежал белый-белый, чистый, как ее девичья совесть, которую она уже начала терять.
Вернулась домой, когда свекровь уже спала.
Тихо разделась, легла на лавку. Долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту.
Перед глазами стоял Степан у окна, его широкая спина, поворот головы. И слова его: «Жду чего-то. Сам не знаю чего».
— Знаешь, — прошептала Дарья в темноту. — Знаешь.
За окном скрипнул снег — кто-то прошел мимо. Или показалось.
Утро встретило морозом и солнцем. Дарья поднялась затемно, как всегда, управилась с хозяйством. Свекровь молчала, только поглядывала. После завтрака вдруг сказала:
— Ты к Гореловым больше не ходи.
— Почему? — Дарья замерла с ложкой в руке.
— Потому, — старуха прищурилась. — Вижу я, как ты на Степана глядишь. И он на тебя, говорят, тоже заглядывается.
Фекла вчера приходила, пока тебя не было. Плакалась.
Грит, муж ее сам не свой ходит.
А ты туда — как к себе домой. Не дело это, Дарья. Не дело.
Дарья опустила глаза. Ложка дрожала в пальцах.
— Я ничего, — сказала она тихо. — Я просто так...
— Просто так не бывает, — отрезала свекровь.
— Зарекаю тебя: не ходи к ним.
Не позорь себя и Алешину память. Слышишь?
— Слышу, — ответила Дарья, и голос ее был глухой, как из бочки.
Весь день она ходила сама не своя. Делала все по привычке, а мысли кружились, как те снежинки за окном.
Фекла плакалась.
Значит, заметила. Значит, не только ей одной кажется.
И стыдно было, и горько, и в то же время где-то глубоко теплилась непрошеная радость: он тоже не спокоен, он тоже думает.
К вечеру небо затянуло, потеплело. Повалил снег — густой, хлопьями, как из мешка.
Дарья стояла у окна, глядя, как заметает тропинки, как тонут в белой мгле деревья, как исчезает мир за пеленой снегопада.
— Заметает, — сказала она вслух.
Свекровь не ответила, только вздохнула с печи тяжело.
Снег падал и падал, укрывая землю, заметая следы. И Дарье казалось, что вместе с ними заметает и ее душу — белую, чистую, но уже тронутую темным, запретным, грешным.
*****
Декабрь подкатил незаметно, на крепких морозах, на вьюгах, на долгих темных вечерах. После того как свекровь запретила ходить к Гореловым, Дарья словно в нору забилась — изба, корова, печь, огород под снегом. И так день за днем. Фекла больше не забегала — то ли обиделась, то ли дел много. А Дарья и не спрашивала. Боялась спросить. Боялась услышать про Степана.
Зима в тот год выдалась снежная. Морозы стояли трескучие, деревья в лесу трещали, как из ружья, по ночам волки выходили к околице — вой их доносился глухо, протяжно, нагонял тоску. Дарья слушала этот вой, лежа на лавке, куталась в тулуп и думала: может, и у нее внутри такая же волчья тоска воет.
Свекровь поправлялась медленно, но к декабрю уже вовсе окрепла, встала с печи, заковыляла по избе. Ворчала меньше, но поглядывала на Дарью все так же остро.
— Чего сидишь, как сыч? — спросит бывало. — Иди, хоть снег разгреби у крыльца. Нечего хандрить.
Дарья шла, разгребалa снег. Снегу намело — по грудь. Лопата ходила в руках тяжело, но Дарья рада была работе. Руки заняты — мысли не так грызут.
К Рождеству в деревне начали готовиться загодя. Бабы пекли, варили, убирали избы. Мужики смолили сани, поправляли сбрую. В воздухе пахло праздником — елкой, мандаринами, хоть мандаринов в деревне и не видывали, но чем-то особенным, предвкушающим, пахло.
Дарья тоже пекла. С утра замесила тесто, к вечеру напекла пирогов — с капустой, с картошкой, с ягодами сушеными. Свекровь сидела у стола, руководила:
— Не так тонко раскатай. Толще надо. И края защипывай, как мать учила.
Дарья слушалась. Руки делали привычное дело, а сама она думала о том, что Рождество — семейный праздник. А семьи у нее нет. Был Алеша — да сплыл. Свекровь — не семья, так, крест Господень. И тоскливо становилось, хоть вой.
Накануне Рождества, в сочельник, прибежала Фекла.
Влетела в избу раскрасневшаяся, с мороза, снег на валенках не обмела — натоптала по чистому полу.
— Здорово, Марфа Игнатьевна! Здорово, Дарья! — закричала с порога. — С наступающим!
— Здорово, коли не шутишь, — проворчала свекровь, но без злости. — Чего примчалась?
— А за делом! — Фекла скинула шубейку, присела к столу. — Завтра Рождество, а послезавтра у нас посиделки. У вдовы Анисьи в избе. Девки собираются, парни тоже будут. Гармонист Мишка обещал прийти. Дарья, пойдешь?
Дарья замерла с пирогом в руках.
— Куда ей? — нахмурилась свекровь. — Она вдова, не девица. Ей на посиделках не место.
— Да бросьте, Марфа Игнатьевна! — Фекла замахала руками. — Какая разница — вдова, не вдова? Праздник же. Все свои будут. Посидит, песни послушает, может, споет. У Дарьи голос-то какой! Помните, как на свадьбе пела?
Свекровь поджала губы, замолчала. Дарья стояла, прижимая к груди противень, и ждала. Сердце колотилось — и радостно, и страшно. Посиделки. Там будет Степан. Наверняка будет.
— Ну, как знаешь, — буркнула наконец свекровь. — Иди, коли охота. Только чтоб без глупостей. И не допоздна.
Дарья выдохнула.
— Спасибо, — сказала тихо. — Я не допоздна.
— Вот и ладно! — Фекла вскочила, чмокнула Дарью в щеку. — Послезавтра, значит, как стемнеет, приходи к Анисье. Я уж всех оповестила. Ну, побегу я. Дети одни.
Она умчалась так же стремительно, как и появилась. А Дарья долго стояла у стола, глядя в одну точку.
— Ты гляди, — сказала свекровь, прищурившись. — Фекла-то не просто так зовет. Может, у них там что задумано. Ты смотри, не опозорься.
— Не опозорюсь, — пообещала Дарья, хотя сама не знала, как сдержит обещание.
День до посиделок тянулся бесконечно. Дарья делала все по хозяйству, а сама считала часы. Выгладила свой синий сарафан, который на Покров надевала, достала новые валенки, платок пуховый — подарок свекрови еще к свадьбе. Смотрела на себя в маленькое мутное зеркальце и не узнавала: щеки горели, глаза блестели, как у девчонки.
— Красивая, — сказала сама себе и тут же испугалась: для кого красивая? Грех-то какой.
Накануне вечером выпал свежий снег. Дарья выглянула в окно — белым-бело, месяц взошел над лесом, серебрит сугробы, мороз рисует на стеклах узоры. Красота такая, что дух захватывает. И тишина — только снег под ногами скрипит, если кто пройдет.
Утром Рождества сходили в церковь. Свекровь, хоть и хворая, собралась, пошла с Дарьей. В церкви было людно, пахло ладаном и воском, пели так сладко, что слезы наворачивались. Дарья молилась истово, просила Богородицу уберечь, наставить на путь истинный. А перед глазами все равно стоял он.
После службы разговлялись дома пирогами и взваром. Свекровь была добрая, даже улыбалась разок. Велела Дарье отдохнуть перед вечером, набраться сил.
— Там до утра просидите, — сказала. — Я знаю эти посиделки. Так что спи пока.
Дарья прилегла, но сон не шел. Лежала, смотрела в потолок, считала трещинки в бревнах. Сердце колотилось, как пойманная птица.
К вечеру оделась, повязалась. Свекровь оглядела, покивала:
— Иди. С Богом. И помни: ты вдова. Не забывай.
— Не забуду, — пообещала Дарья и вышла в морозную ночь.
У вдовы Анисьи дом стоял на краю деревни, у самого леса. Старая изба, но большая, горница просторная. Анисья была баба одинокая, лет под пятьдесят, ворожеей слыла, но на праздники пускала молодежь — не жалко.
Дарья подошла, когда уже стемнело. В окнах горел свет, слышались голоса, смех, а где-то и гармошка наяривала — Мишка уже разошелся. Дарья постояла у калитки, собираясь с духом, потом толкнула — и вошла.
В сенях было навалено куча шуб, тулупов, валенок. Дарья разделась, поправила платок, вошла в горницу.
Горница гудела как улей. Вдоль стен лавки, на них девки — кто с вышиванием, кто просто так. Парни толпились у дверей, курили в рукав, хотя Анисья и ругалась. В углу на табурете сидел Мишка с гармошкой, растягивал меха, наяривал частушечное. Кто-то уже плясал в середине комнаты, топал валенками, взбивая пыль.
Дарья остановилась у порога, огляделась. Девки замахали ей, закричали:
— Дарья! Иди к нам! Садись!
Она прошла, села на край лавки, рядом с молоденькими соседками. Те зашептались, захихикали, но Дарья не слушала. Она искала глазами его.
Степан стоял у дверей, в толпе мужиков. Курил, щурился от дыма, слушал, что говорят. На Дарью не смотрел. Или делал вид, что не смотрит.
Дарья отвела глаза, уставилась на пляшущих. Сердце колотилось так, что, казалось, все слышат.
Вечер шел своим чередом. Пели песни — грустные, протяжные, и веселые, плясовые. Девки гадали: кидали валенок за порог, лили воск в воду, слушали под окнами. Дарья не гадала. Боялась. Вдруг выпадет что страшное? Или наоборот — покажет то, о чем и думать нельзя.
Фекла крутилась тут же, тараторила, смеялась громче всех. Несколько раз подбегала к Дарье, дергала за рукав:
— Чего сидишь, как чужая? Иди пляши! Вон Мишка как играет!
— Не хочу, — отнекивалась Дарья. — Посижу.
А сама краем глаза все следила за Степаном. Видела, как он курит, как перекидывается словами с мужиками, как иногда посмотрит в ее сторону — быстро, украдкой. И от этих взглядов внутри все переворачивалось.
Под вечер, когда уже стали расходиться, Анисья предложила погадать по-особенному — на блюдце. Девки загалдели, согласились. Сдвинули стол, поставили блюдце, написали на бумажках буквы. Анисья зажгла свечи, погасила лампу. Стало жутковато — тени по стенам заплясали, в углах темнота.
— Кто будет водить? — спросила Анисья.
Девки зашептались. Фекла вдруг выкрикнула:
— Дарья пусть водит! У нее рука легкая!
Все обернулись к Дарье. Та замотала головой:
— Нет, я не умею. Я боюсь.
— Не бойся, — Анисья подошла, взяла ее за руку. — Садись. Ничего страшного. Духа спросим, может, ответит.
Дарья села за стол, положила руку на блюдце. Пальцы дрожали. Рядом села Фекла, еще две девки. Свечи горели, пламя колебалось от дыхания. В горнице стало тихо — только гармошка давно умолкла, все смотрели на стол.
— Дух, приди, — заговорила Анисья глухо. — Ответь нам. Есть тут кто?
Блюдце дрогнуло, поехало по столу. Девки ахнули. Дарья чувствовала, как под пальцами движется что-то живое, теплое, и холодок бежал по спине.
— Кто ты? — спросила Анисья.
Блюдце заскользило, указывая на буквы. Сложилось имя: «Алексей».
Дарья замерла. Рука ее дернулась, блюдце остановилось. В горнице повисла мертвая тишина.
— Это Алеша, — выдохнула Фекла. — Господи, Дарья, это ж твой муж!
У Дарьи потемнело в глазах. Она хотела отнять руку, но не могла — будто приклеилась. Анисья смотрела на нее странно, пристально.
— Спроси, — велела она. — Чего он хочет?
Дарья сглотнула, с трудом выговорила:
— Алеша... чего ты хочешь?
Блюдце дернулось, поехало. Буквы складывались медленно, мучительно. Дарья читала и не верила глазам: «Не ходи к нему».
В горнице кто-то вскрикнул. Дарья отдернула руку, будто обожглась. Блюдце упало, покатилось по столу и грохнулось на пол.
— Хватит! — закричала она. — Не надо больше!
Вскочила, опрокинув лавку, и бросилась вон из-за стола. Растолкала столпившихся у дверей, вылетела в сени, нашарила в темноте свою шубу, накинула кое-как и выбежала на улицу.
Мороз ударил в лицо, обжег щеки. Дарья бежала по тропинке прочь от избы, проваливаясь в снег, не разбирая дороги. Слезы текли по лицу и тут же замерзали на морозе.
— Господи, — шептала она. — Господи, прости меня. Прости.
Она не помнила, как добежала до реки. Остановилась только у мостков, там, где когда-то полоскала белье, где впервые увидела Степана. Река замерзла, снег лежал на льду ровным покрывалом, и только у берега чернела полынья — прорубь, из которой брали воду.
Дарья стояла, тяжело дыша, глядя на эту черную воду. В ней отражались звезды — холодные, далекие, чужие.
— Алеша, — прошептала она. — Прости меня. Я не хотела. Я не знаю, как это вышло.
Ветер качнул ветви ивы, осыпал снег с веток. Где-то далеко завыла собака, и эхо разнесло вой по всей округе.
— Дарья.
Голос раздался так неожиданно, что она вздрогнула, обернулась. На тропинке стоял Степан. В тулупе нараспашку, без шапки, волосы растрепались, лицо бледное в лунном свете.
— Ты чего? — спросил он, подходя ближе. — Я видел, как ты выбежала. Думал, не случилось ли чего.
— Не подходи, — Дарья отступила к проруби. — Не подходи, Степан. Алеша с того света мне сейчас говорил. Не велел к тебе ходить.
Степан замер.
— Что ты мелешь? — сказал он хрипло. — Какое с того света? Гаданья это все, бабьи выдумки.
— Не выдумки, — Дарья замотала головой. — Я сама слышала. Блюдце двигалось. Оно сказало: не ходи к нему. К тебе, значит.
Степан шагнул ближе, остановился в двух шагах.
— Дарья, — голос его дрогнул. — Я ничего не могу поделать. Я думал — пройдет. Думал — забудется. А оно не проходит. Каждую ночь ты мне снишься. Каждый день я ищу тебя глазами. И сейчас, когда ты выбежала, я за тобой побежал, сам не знаю почему. Не могу я без тебя. Грех это или не грех — не знаю. Но не могу.
Он стоял перед ней, широкоплечий, сильный, и в голосе его была такая мука, что у Дарьи сердце разрывалось.
— Степан... — выдохнула она. — Уходи. Прошу тебя. Не губи меня. Не губи себя.
— Уйду, — сказал он тихо. — Если ты велишь — уйду. Только скажи: ты чего ко мне чувствуешь? Скажи правду. Мне легче будет.
Дарья молчала долго. Ветер завывал в ветлах, звезды мерцали холодно, прорубь чернела бездной. А она стояла и смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы.
— Не знаю, — прошептала она наконец. — Сама не знаю. Только страшно мне. За тебя, за себя, за всех. Грех это, Степан. Грех.
Он кивнул, будто так и знал. Повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Шел медленно, проваливаясь в снег, и Дарья смотрела ему вслед, пока темная фигура не растаяла в ночи.
Осталась одна. Подошла к проруби, опустилась на колени прямо в снег. Зачерпнула ледяной воды, умыла лицо. Жгла кожа, но внутри горело сильнее.
— Прости, Господи, — прошептала она, глядя в небо. — Прости меня, грешную.
Звезды молчали.
Домой вернулась, когда уже светало. Свекровь спала, не слышала, как она вошла. Дарья разделась, легла на лавку и пролежала до утра с открытыми глазами.
Утром встала, как всегда, — корова, куры, печь. Руки делали привычное, а в голове было пусто и звонко, как после большого грома.
Наступили Святки. До Крещения еще было далеко, а впереди — долгие зимние вечера, морозы, метели. И мысли, мысли, которые не отпускали ни днем, ни ночью.
. Продолжение следует.
Глава 3