— Убери за собой со стола! У тебя руки вообще с того места растут или нет?!
Свекровь Роза Михайловна говорила это так, будто Ольга только что разбила фамильный сервиз. На самом деле на столе стояла одна чашка из-под кофе. Одна. Фарфоровая, чистая почти. Ольга посмотрела на неё, потом на свекровь — и ничего не сказала. Молча взяла чашку, молча поставила в раковину. Молча включила воду.
Это было утро. Седьмое утро подряд в этой квартире.
Они с Максимом въехали сюда три недели назад — «временно, пока ремонт не закончится», как говорил он. Ольга сразу знала, что «временно» в этом доме — понятие растяжимое. Роза Михайловна умела растягивать вещи. Время, слова, чужое терпение.
Ольге было двадцать восемь. Она работала дизайнером в небольшой студии, любила крепкий кофе и ненавидела, когда к ней лезут в голову без спроса. Внешне — спокойная, темноволосая, с тем особым выражением лица, которое люди читают как «всё в порядке», хотя внутри давно уже не в порядке ничего.
Максим, её муж, был человеком неплохим. Но слабым. Слабым в той специфической манере, когда человек понимает, что творится вокруг, но предпочитает не замечать. Он работал допоздна — это была его официальная причина ни во что не вмешиваться. Возвращался усталый, садился смотреть что-то в телефоне, и когда Ольга пыталась говорить с ним о матери, он морщился:
— Ну ты же понимаешь, какая она. Просто не обращай внимания.
Как будто «не обращай внимания» — это инструкция, которую можно выполнить.
Роза Михайловна была из тех женщин, которые считают, что вырастить сына — это значит навсегда получить право голоса в его жизни. Ей было шестьдесят два, она была на пенсии, носила домашние тапочки с помпонами и халат в цветочек, и при этом умудрялась занимать всё пространство квартиры — физически и морально.
— Максик у меня всегда любил, чтобы рубашки были поглажены с вечера, — говорила она как бы между прочим, проходя мимо Ольги.
Или:
— Вот раньше в этом доме завтрак был в половину восьмого. Традиция такая.
Ольга улыбалась. Вежливо, как умеют улыбаться люди, когда слова уже закончились, а уйти пока некуда.
Пока.
Квартиру она нашла три дня назад. Случайно — сначала просто от скуки листала объявления в обеденный перерыв, сидя в кофейне у работы. Потом заинтересовалась. Потом написала. Потом поехала смотреть — сказала Максиму, что задержится по работе.
Квартира была в десяти минутах ходьбы. Второй этаж, светлая кухня, большая спальня. Ольга прошлась по ней, потрогала подоконник, открыла окно. Там внизу был двор с липами, детской площадкой и скамейкой, на которой сидел дед с газетой.
Она сняла квартиру в тот же день. Внесла предоплату. Ключи положила в боковой карман сумки, в который никогда не лезла Роза Михайловна, — хотя в чужие сумки она, разумеется, не лазила. Просто так бывает, что хочется, чтобы важная вещь лежала в безопасном месте.
— Ты должна вставать раньше всех и ложиться позже всех! — говорила свекровь в тот вечер, пока Ольга раскладывала посуду после ужина. — Невестка в доме — это не гостья! Это хозяйка! Хозяйка должна всё держать в руках!
Роза Михайловна говорила долго и вдохновенно. Она явно любила эту тему — чувствовалось, что монолог обкатан, что произносился он не впервые. Может, Максиму в детстве. Может, соседке. Может, просто себе в зеркало.
Ольга слушала. Кивала в нужных местах. Думала о кухне с подоконником и о деде с газетой во дворе.
Максим в это время сидел в комнате. Дверь была прикрыта. Оттуда доносился звук какого-то сериала.
На следующий день Ольга поехала в строительный магазин Лемана Про. Ей нужна была штора для новой квартиры — в спальне окно выходило прямо на фонарь, и спать она без штор не умела. Магазин был большой, шумный, пах деревом и краской. Она ходила между рядами, выбирала ткань, и впервые за последние недели чувствовала что-то похожее на спокойствие.
Рядом крутилась продавщица — молодая, лет двадцати пяти, с чёлкой и татуировкой на запястье в виде тонкой веточки.
— Вы в новую квартиру? — спросила та, помогая отмерять ткань.
— Да.
— Ремонт делаете?
— Нет, — сказала Ольга. — Просто переезжаю.
Она сама не ожидала, что скажет это так просто. «Просто переезжаю.» Как будто это само собой разумеющееся.
Вечером Роза Михайловна была в особенно боевом расположении духа. За столом она рассказывала о соседке с третьего этажа — некой Тамаре, которая, по всей видимости, была средоточием всех мыслимых человеческих пороков. И лентяйка, и грубиянка, и мужа не слушается, и детей распустила.
— Вот у людей нет ни стыда, ни совести, — заключила Роза Михайловна, накладывая себе ещё картошки.
Максим согласно кивнул. Ольга подумала: интересно, как Роза Михайловна говорит о ней — вот так же, за чужим столом, за чужим ужином? «Невестка моя — ни стыда, ни совести. Встаёт в восемь, не в шесть. Кофе пьёт не из своей чашки. Жить не умеет.»
Мысль была почти смешной. Почти.
Ночью Ольга лежала и смотрела в потолок. Максим спал рядом — тихо, без снов, как умеют спать люди с чистой совестью или просто с хорошей усталостью. Она смотрела на трещину в углу потолка — старая, давняя, обведённая когда-то замазкой. Эта квартира помнила другие жизни. Других людей. И они все, наверное, тоже когда-то смотрели на эту трещину.
Она достала телефон, открыла фотографии новой квартиры. Светлая кухня. Окно с подоконником. Двор с липами.
Максиму она пока ничего не говорила. Не потому что боялась — нет. Просто ещё не пришло время. А оно придёт. Скоро.
Роза Михайловна, конечно, ни о чём не догадывалась. Она поучала, раздавала инструкции, рассказывала про Тамару с третьего этажа — и совершенно не подозревала, что невестка уже держит в кармане ключи от другой жизни.
Буквально.
Утро началось со звука передвигаемых стульев.
Роза Михайловна вставала в шесть — это был ритуал, закон природы, что-то вроде восхода солнца. Сначала тапочки шаркали по коридору, потом гремел чайник, потом начиналось хождение туда-сюда по кухне с такой интенсивностью, как будто там проходила смена на заводе.
Ольга лежала и считала звуки. Три шага к окну. Два обратно. Скрип холодильника. Звяк ложки о кружку.
Максим спал.
Разумеется.
Она встала в половину восьмого — специально не раньше, потому что вставать раньше означало бы капитуляцию. Маленькую, молчаливую, но всё же. Вышла на кухню в джинсах и футболке, поставила кофе, достала хлеб.
— Уже встала? — сказала Роза Михайловна таким тоном, как будто застала её за чем-то предосудительным.
— Встала, — согласилась Ольга.
Свекровь помолчала — это означало, что комментарий готовится, просто ещё не оформился в слова.
— Максик любит яичницу по утрам, — сказала она наконец. — С помидорами. Он тебе не говорил?
Говорил. Три года назад, в первый месяц после свадьбы. С тех пор Ольга делала яичницу примерно раз в полгода, и Максим ел её с удовольствием и никогда не жаловался. Но Розе Михайловне об этом знать было незачем.
— Я запомню, — сказала Ольга.
В тот день она уехала на работу раньше обычного. Сказала, что встреча с клиентом. Встреча действительно была, но только в два часа — до этого у неё было несколько часов в запасе, и она знала, куда их потратить.
Новая квартира встретила её солнцем и запахом чужого жилья — немного пыльным, немного деревянным. Хозяин, пожилой мужчина по имени Виктор Семёнович, съехал к дочери в другой город и оставил часть мебели — диван, кухонный стол, пару стульев. Ничего лишнего. Ольге нравилось это «ничего лишнего».
Она прошлась по комнатам. Примерила шторы, которые купила вчера, — повесила без карниза, просто набросила на гвоздь, проверить длину. Встала у окна. Дед с газетой был уже на своей скамейке — будто и не уходил.
В этой квартире думалось иначе. Спокойнее. Как будто голова работала на нормальных оборотах, а не на тех повышенных, которые стали нормой за последние три недели.
Она подумала о Максиме. Честно, без злости — просто подумала. Он не плохой человек. Он просто человек, который всю жизнь выбирал не замечать, и теперь это умение стало его основной чертой характера. Разговор с ним будет. Она его не боялась. Просто хотела сначала обустроить здесь хоть что-то своё — чтобы разговор шёл уже из позиции «я ухожу», а не «я думаю уйти». Разница принципиальная.
Встреча с клиентом прошла нормально. Клиент был въедливый, хотел переделать логотип в пятый раз, но Ольга умела с такими — спокойно, с аргументами, без лишних эмоций. Вышла из офиса в четыре, купила кофе в бумажном стакане и пошла пешком через центр.
Город в будний день выглядел как-то по-особенному — деловито и немного рассеянно. Люди шли по своим делам, никому ни до кого не было дела. Ольга любила вот это городское равнодушие — оно было честным. Никто не делает вид, что интересуется твоей жизнью, и поэтому можно идти и думать о своём.
Телефон завибрировал. Роза Михайловна.
Ольга остановилась. Посмотрела на экран. Подождала, пока звонок закончится. Перезвонила через минуту — вежливо, нейтрально.
— Ты когда будешь? — спросила свекровь. — Я ужин готовлю.
— Часов в семь, наверное.
— В семь — это поздно. Максик приедет в шесть.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Буду в шесть тридцать.
Пауза. Роза Михайловна явно ждала другого ответа, но Ольга уже убрала телефон.
Когда она вернулась домой в начале седьмого — всё же пораньше, потому что зашла в магазин и возвращаться было по пути, — в квартире был незнакомый голос. Женский. Громкий и уверенный, такой, который не привык к тому, что его перебивают.
Ольга разулась в коридоре, повесила куртку. Прошла на кухню.
За столом сидела женщина лет пятидесяти пяти. Рыжеволосая, крупная, с крупными золотыми серьгами и взглядом человека, который пришёл ненадолго, но явно собирается остаться. Роза Михайловна суетилась рядом с чайником — что было само по себе странно, потому что суетиться она умела только вокруг сына.
— А вот и Оля! — сказала свекровь с непривычной теплотой в голосе. Эта теплота насторожила куда больше, чем обычная раздражённость.
— Здравствуйте, — сказала Ольга.
— Здравствуй, — ответила рыжеволосая женщина, разглядывая её без всякого смущения. — Я Инна. Сестра Розы.
Ольга знала, что у Розы Михайловны есть сестра. Где-то. Давно не виделись — были какие-то старые обиды, семейная история, которую Максим никогда не рассказывал толком. «Не общаются» — вот и всё объяснение.
И вдруг — за кухонным столом, с чаем.
— Инна приехала на неделю, — сообщила Роза Михайловна, не глядя на Ольгу. — Погостит у нас.
«У нас» — это было произнесено так, будто Ольга здесь вообще ни при чём. Просто мебель, которую можно не спрашивать.
За ужином Ольга молча наблюдала за сёстрами. Между ними было что-то странное — они говорили много, шумно, перебивали друг друга, смеялись над какими-то общими воспоминаниями, — но в этом смехе время от времени мелькало что-то острое. Как будто под каждой фразой лежал второй слой, и вот там уже было совсем другое.
Максим сидел рядом с Ольгой и выглядел непривычно напряжённым. Он ел молча, что было на него непохоже — обычно он умел поддержать любой разговор, вставить нейтральную реплику, разрядить любую атмосферу.
Ольга незаметно посмотрела на него. Он не ответил на взгляд — смотрел в тарелку.
Интересно.
— Максик, — сказала вдруг Инна, — а ты маме рассказывал про Нику?
За столом что-то изменилось. Не резко — просто слегка сдвинулось, как сдвигается стрелка прибора.
— Про какую Нику? — спросила Роза Михайловна.
Максим поднял голову. На лице его было выражение человека, которого только что сдали.
— Инна, — сказал он, — не надо.
— Да ладно, — Инна пожала плечами с видом абсолютно невинным, что само по себе ничего хорошего не означало. — Просто спросила.
Ольга взяла стакан воды. Медленно поставила обратно.
— Что за Ника? — спросила она.
Голос у неё был ровный. Даже слишком ровный. Именно такой голос бывает, когда что-то уже понял — просто хочешь услышать вслух.
Максим посмотрел на неё. Первый раз за весь ужин — по-настоящему посмотрел.
— Это коллега, — сказал он. — Просто коллега.
— Они вместе ездили в Питер, — сообщила Инна, доброжелательно помешивая чай. — В командировку. В ноябре, кажется.
Ольга помнила тот ноябрь. Максим ездил в Питер на три дня. Возвращался в хорошем настроении — она ещё удивилась тогда, потому что командировки он обычно не любил.
— Инна, — повторил Максим, и в голосе его появилось что-то, чего Ольга раньше не слышала.
— Что — Инна? Я же ничего такого не говорю.
Роза Михайловна молчала. Это было совсем уж невероятно — Роза Михайловна, которая молчала.
Ольга встала, собрала тарелки. Молча, спокойно. Отнесла в раковину. Включила воду.
Стояла спиной ко всем и смотрела, как вода течёт по фаянсу.
В кармане лежали ключи от новой квартиры.
Она была рада, что не стала ждать.
Посуду она домыла до конца.
Это было важно — домыть до конца. Не бросить, не хлопнуть дверью, не устроить сцену прямо сейчас. Ольга вытерла руки полотенцем, аккуратно повесила его обратно на крючок и вернулась в комнату — не на кухню, где всё ещё сидела Инна с видом человека, довольного произведённым эффектом, а именно в комнату.
Максим вошёл следом через две минуты. Закрыл дверь.
— Оль.
— Не сейчас, — сказала она.
— Я объясню.
— Я сказала — не сейчас.
Она достала чемодан из-под кровати. Небольшой, с которым ездила в отпуск. Открыла, положила на кровать. Начала складывать вещи — методично, без спешки. Джинсы. Свитера. Косметичка.
Максим стоял у двери и смотрел.
— Ты куда? — спросил он наконец.
— Я снимаю квартиру, — ответила Ольга. — В соседнем квартале. Уже три дня как снимаю.
Пауза была долгой.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
Он сел на край кровати. Потёр лицо руками — жест, который она знала: так он делал, когда не знал, что сказать, и тянул время.
— Это из-за мамы?
— Это из-за всего, Максим.
На кухне в это время происходило кое-что интересное.
Инна, судя по звукам, уходить не собиралась. Наоборот — голос её звучал всё увереннее, а Роза Михайловна ей почему-то не возражала. Это было странно до такой степени, что Ольга на секунду даже прислушалась.
— Я же говорила тебе, Роза, — донеслось с кухни, — говорила ещё два года назад. Не та девочка. Не та.
— Помолчи, — тихо сказала Роза Михайловна.
— Что — помолчи? Ты сама мне звонила в марте. Сама говорила, что не знаешь, как с ней жить.
Ольга застыла с футболкой в руках.
Значит, вот так.
Значит, звонила. Говорила. В марте — это когда они с Максимом только отметили третью годовщину свадьбы, когда он дарил ей цветы и они ходили в ресторан. А Роза Михайловна в это время звонила сестре и рассказывала, что «не знает, как с ней жить».
Ольга положила футболку в чемодан.
Застегнула молнию.
Она вышла на кухню сама. Не потому что хотела скандала — нет. Просто пришло то самое время, о котором она думала несколько дней назад. Оно пришло немного раньше, чем планировалось, но это ничего не меняло.
Роза Михайловна и Инна сидели за столом. При виде Ольги с чемоданом обе замолчали.
— Оля, — начала свекровь.
— Роза Михайловна, — перебила её Ольга, — я хочу сказать вам кое-что. Спокойно и без лишнего.
Она поставила чемодан у ноги. Встала прямо.
— Я три недели жила здесь и слушала про то, когда мне вставать, когда ложиться, как мыть посуду и что готовить вашему сыну на завтрак. Я слушала молча, потому что уважаю чужой дом. Но это не мой дом. И никогда им не был.
Роза Михайловна открыла рот.
— Я ещё не закончила, — сказала Ольга. — Три дня назад я сняла квартиру. Сегодня я туда еду. Что будет дальше с нашим браком — это уже разговор с Максимом, не с вами.
— Ты не имеешь права, — выдала наконец Роза Михайловна, и голос её стал таким, каким бывал, когда заканчивались слова и начинался чистый напор. — Ты в мой дом пришла! В мою семью! И теперь — вот так?!
— Именно так.
— Да ты вообще знаешь, что я для тебя делала?! Я тебя принимала как родную! Я тебя кормила!
— Вы меня поучали три недели подряд, — ровно ответила Ольга. — Это немного разные вещи.
Инна наблюдала за всем этим с видом человека в театре — откинулась на спинку стула, сложила руки. Ольга посмотрела на неё.
— И вам спасибо, — сказала она. — За ужин. Он был очень... информативным.
Максим вышел в коридор, когда Ольга уже надевала куртку.
— Я провожу.
— Не нужно.
— Оль, подожди. — Он взял её за руку — не сильно, просто придержал. — Я должен объяснить про Нику.
— Я не прошу объяснений прямо сейчас. — Она высвободила руку — спокойно, без рывка. — Ты знаешь, где меня найти. Когда будешь готов говорить — приходи. Адрес я скину.
Он молчал. Смотрел на неё с тем выражением, которое она не умела читать — то ли растерянность, то ли что-то ещё, что он так и не научился называть вслух.
— Она ничего не значит, — сказал он тихо.
— Максим. — Ольга взяла чемодан. — Это уже потом.
До новой квартиры она дошла пешком. Десять минут по вечернему городу, мимо магазинов и кофеен с запотевшими стёклами, мимо остановки, где стояла очередь на автобус, мимо двора с липами — уже тёмными, но всё равно узнаваемыми.
Открыла дверь. Щёлкнула выключателем.
Кухня. Окно. Подоконник, на который она ещё не успела ничего поставить.
Она сняла куртку, поставила чемодан в угол. Налила воды из-под крана — просто воды в стакан, потому что чайника ещё не было. Села на подоконник, подтянув ноги.
Телефон лежал в кармане. Там было уже три пропущенных от Максима и одно от Розы Михайловны. Она убрала звук.
А Роза Михайловна в это время сидела на кухне и молчала.
Инна уже не выглядела такой довольной — что-то в финале сцены её явно не устроило. Наверное, рассчитывала на другое: на слёзы, на крик, на хлопанье дверьми. На что-то, о чём можно будет потом рассказывать.
— Ну и характер у твоей невестки, — сказала она наконец.
— Замолчи, — сказала Роза Михайловна.
— Роза...
— Я сказала — замолчи.
Инна замолчала. Такого тона от сестры она не слышала давно.
Роза Михайловна смотрела на пустой стул — тот, где только что сидела Ольга. На аккуратно повешенное полотенце у раковины. На чисто вымытую посуду.
Что-то в ней — маленькое, глубоко спрятанное, никогда вслух не произносимое — знало, что девочка была права. Что три недели поучений, контроля и разговоров про «традиции» были не про заботу о сыне. Были про страх. Про то, что сын давно чужой, что жизнь прошла через эту квартиру и ушла куда-то вперёд без спроса.
Но это — глубоко спрятанное. Вслух — никогда.
— Чаю налей, — сказала она Инне.
На подоконнике в квартире в соседнем квартале сидела женщина двадцати восьми лет.
За окном был двор с липами и скамейка, пустая теперь — дед с газетой давно ушёл домой. Где-то внизу хлопнула дверь, засмеялся ребёнок, проехала машина.
Ольга держала стакан воды и смотрела в темноту.
Она не знала, придёт ли Максим. Не знала, что будет дальше и каким окажется этот разговор, когда он всё-таки случится. Не знала, что скажет, и что услышит, и сможет ли это вообще склеиться обратно — или не нужно.
Зато она точно знала одно.
Полотенце здесь будет висеть там, где она сама его повесит.
Максим пришёл через два дня.
Позвонил в дверь в воскресенье вечером — Ольга как раз расставляла книги на полке, которую купила накануне в мебельном. Недорогую, простую, из светлого дерева. Свою.
Она открыла дверь. Он стоял в коридоре с пакетом — там была её кружка, любимая, белая с синей полоской, которую она забыла.
— Мама велела передать, — сказал он.
Ольга взяла кружку. Отступила, давая ему войти.
Он вошёл. Огляделся — медленно, как человек, который пытается понять, где оказался. Кухня с подоконником. Полка с книгами. Штора, немного кривовато висящая, но это было уже неважно.
— Уютно, — сказал он наконец. В голосе не было иронии. Просто констатация.
Они сидели на кухне долго. Говорили — по-настоящему, без телевизора в соседней комнате и без шаркающих тапочек за стеной. Про Нику он рассказал сам. Ольга слушала и понимала, что боли меньше, чем должно было быть. Может, потому что где-то уже знала. Может, потому что последние недели многое переставили по своим местам.
— Я не оправдываюсь, — сказал Максим. — Я облажался. Сильно.
— Да, — согласилась она.
— Что теперь?
Ольга посмотрела в окно. Двор, липы, пустая скамейка.
— Не знаю, — сказала она честно. — Мне нужно время. Здесь. Одной.
Он кивнул. Встал, собрался уходить. У двери остановился.
— Мама сегодня сидела на кухне и молчала полдня. Это на неё непохоже.
— Я знаю, — сказала Ольга.
— Она не извинится. Ты же понимаешь.
— Я понимаю.
Он ушёл. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Постояла так немного.
Потом вернулась на кухню, поставила свою кружку на подоконник — туда, где утром падало солнце. Налила воды. Посмотрела на неё просто так, без всякой причины.
За окном кто-то вывел гулять собаку. Собака натягивала поводок и нюхала каждый куст с таким азартом, как будто впервые в жизни.
Ольга улыбнулась. Впервые за долгое время — просто так, без повода.
Всё только начиналось.
Неделя прошла тихо.
Ольга вставала в семь — не потому что надо, а потому что хотелось. Варила кофе, садилась на подоконник, смотрела во двор. Дед с газетой появлялся ровно в половину девятого — она уже знала это и почему-то ждала его как точку отсчёта нормального дня.
Максим писал каждый день. Коротко, без давления. «Как ты». «Купи себе нормальный чайник, я скину деньги». «Мама спрашивала про тебя». На последнее она не ответила.
Про маму — это было интересно.
Роза Михайловна позвонила в четверг. Ольга увидела имя на экране и несколько секунд просто смотрела на него — как на что-то неожиданное, вроде снега в апреле. Потом взяла трубку.
— Оля, — сказала свекровь. Голос был непривычный. Не мягкий — нет, на мягкость Роза Михайловна была органически неспособна, — но какой-то другой. Осевший, что ли.
— Слушаю вас.
— Ты... как там устроилась?
Пауза. Ольга смотрела на свою кружку с синей полоской.
— Нормально. Спасибо.
— Чайник есть?
— Купила вчера.
Снова пауза. Длинная, неловкая — такие паузы бывают, когда человек хотел сказать одно, а язык не поворачивается.
— Инна уехала, — сообщила наконец Роза Михайловна.
— Я поняла.
— Она всегда умела... наговорить лишнего. С детства такая.
Это было не извинение. Ольга это знала и не ждала извинения — было бы странно. Но это было что-то. Маленькое, неловкое, произнесённое через силу — но что-то.
— Роза Михайловна, — сказала Ольга спокойно, — я не держу на вас зла. Правда. Просто мне нужно было своё место.
Свекровь помолчала ещё немного.
— Ну, — сказала она наконец, — живи.
И повесила трубку.
Ольга поставила телефон на стол. За окном дед с газетой поднялся со скамейки, сложил её аккуратно под мышку и пошёл домой — медленно, никуда не торопясь.
Она смотрела ему вслед.
«Живи» — сказала Роза Михайловна. По меркам этой женщины — почти благословение.
Ольга взяла кружку. Сделала глоток.
Что будет с Максимом — она пока не знала. Может, они поговорят ещё раз. Может, не раз. Может, из этого выйдет что-то живое, а может — нет. Жизнь вообще редко знает заранее, чем закончится та или иная история.
Но сегодня было утро. Был кофе. Было окно и двор с липами.