Часть 11. Глава 4
…решимость человека, который пришёл не мешать, а помочь.
Он сел на стул рядом со мной, аккуратно положил сумку на колени, раскрыл молнию, вытащил оттуда толстую общую тетрадь в клеточку.
– Смотрите, Борис Денисович, – он прочитал ФИО на бейдже. – Вот дневник давления за три года. Последняя запись в 22:30. Вот список всех лекарств, которые она приняла сегодня. С точностью до минуты.
Я смотрел в тетрадь. Ровный почерк, ни одной помарки, ни одного исправления. «10 мг в 08:00», – и указание препарата. «Пульс после прогулки – 78». «Давление вечером – 135/85». Листы были исписаны аккуратными колонками цифр – годы наблюдений, тысячи замеров, сотни страниц, исписанных от руки.
Я поднял глаза на мужчину. Ему за семьдесят, но держался он прямо, только руки чуть заметно дрожали – то ли от волнения, то ли от возраста.
– Нина всегда забывает о таблетках, – тихо сказал он. – Говорит: «Коля, ты мой личный кардиолог». Вот я и… стараюсь соответствовать. Сорок лет уже.
Пролистал тетрадь до конца. Там были не только цифры. Между страницами попадались фотографии: они вдвоём на море, на фоне синей воды и жёлтого песка; на даче, с цветами; с внуками, смеющиеся, счастливые. Маленькая семейная вселенная, уместившаяся в потрёпанной клеенчатой обложке.
– Спасибо, – сказал я. – Это очень поможет, – при этом нисколько не лукавил. С этими данными мы быстрее подобрали терапию, скорректировали дозировки, избежали лишних проб и ошибок. Когда Нину Аркадьевну увозили в отделение, Николай Никитич поправил ей одеяло, заботливо подоткнул края.
– Тапочки в синем пакете, зарядка в кармане халата, – сказал он тихо. – Спи, я в восемь буду.
Она улыбнулась ему сквозь усталость. А я стоял в дверях и думал о том, что настоящая любовь – это не букеты, не стихи, не громкие слова. Это когда в семьдесят лет кто-то помнит дозировку твоего лекарства, знает, куда положил зарядку для телефона, и приходит каждый день в назначенное время, потому что обещал.
В три часа поступила информация из «Скорой помощи», от которой я заметно напрягся, снова пожалев о том, что с нами нет нашего ведущего педиатра Марии Званцевой. Ах, как бы мне теперь пригодилась ее помощь!
– Ребёнок, полтора года, не дышит, – продиктовал администратор Достоевский.
Я пулей выскочил из отделения за минуту до приезда «неотложки», совершенно позабыв про мороз. Фельдшер, который выскочил из чрева машины, был бледный и тяжело дышал.
– Пытались достать на месте, – выдохнул он. – Инородное тело. Не вышло.
– Что именно? – спросил я.
– Кусок яблока. Мать накормить решила, порезала кусочками. А он поперхнулся.
Я не стал их винить. В машине на ходу ребёнка не откачаешь – там всё трясётся, каждое движение смазывается, и если перестараться, то можно сделать только хуже. В том числе прием Геймлиха. Ну как его делать такому крохе? Это мало кто умеет: одно неверное движение, и можно все ребра переломать, а там дальше пневмоторакс, внутреннее кровотечение… Потому коллеги поступили верно: просто вжали педаль в пол и доставили его мне живым.
Мать орала так, что мешала работать. Она билась в истерике, царапала дверь, пыталась ворваться в смотровую. Сауле, не говоря ни слова, осталась снаружи и встала, загораживая собой вход, Продолжая уговаривать мамочку успокоиться.
Ребёнок был синий. Глубокий цианоз, губы фиолетовые, кожные покровы серые. Полная обструкция дыхательных путей. Времени на инструменты – ноль. Я перекинул его через колено, головой вниз, как учили на курсах реанимации двадцать лет назад. Ударил по спине основанием ладони. Раз – ничего. Два – ничего.
В смотровую влетела Ольга Комарова. Она только что закончила с предыдущим пациентом и, видимо, услышала шум. Встала рядом, готовая подключиться в любую секунду. В её глазах не было паники – только готовность делать то, что нужно, и спокойная уверенность, что мы справимся.
На третий раз я шлёпнул сильнее, вложив всю силу, на которую был способен, но помня о том, кто передо мной. Изо рта ребёнка вместе со слизью и кровью из разбитой десны – видимо, задел на выходе, – вылетел кусок яблока, шлепнулся и покатился по полу.
Пять секунд тишины. Потом малыш задышал. Сначала со свистом, с хрипом, с каким-то утробным бульканьем. Потом глубже, ровнее. И заорал. Тем самым здоровым младенческим ором, который показался мне тогда самой прекрасной музыкой на свете.
Я передал малыша Ольге, а сам просто привалился к стене. Руки немного дрожали. Фельдшер, тот самый, что привёз, стоял у косяка и вытирал пот со лба рукавом куртки.
– Живой, – выдохнул он.
– Живой, – подтвердил я.
Доктор Комарова уже успокаивала малыша, проверяла сатурацию, слушала лёгкие. Потом подняла на меня глаза и улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у меня внутри порхают бабочки.
– Молодец, Боря, – сказала тихо.
Я кивнул, пытаясь не выдать эмоций. Видеть ее с малышом на руках это было… так романтично и душевно. Вдруг подумалось: «Так же она будет выглядеть с нашим общим ребенком». Тут же постарался помотать головой, прогоняя наваждение.
В коридоре мать всё ещё подвывала, но уже тише, обессиленно. Сауле впустила её, когда маленького переложили на кушетку и дали кислородную маску. Женщина рухнула на колени рядом с сыном, схватила его ручонку и начала целовать, только плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.
Я подошёл к ней и подождал, пока окончательно успокоится и не придет в себя. На это потребовалась, к счастью, пару минут. Женщина, наконец, успокоилась, поднялась и посмотрела на меня полными благодарности глазами.
– Запомните, – строго сказал я. – До трёх лет – никаких кусков яблок, моркови, орехов. Только тёртое или пюре. Вы чуть не потеряли ребёнка из-за куска фрукта. Не рискуйте так больше никогда.
Она закивала, не в силах говорить. Наверное, этот урок запомнит на всю жизнь.
Я вышел в коридор. В голове крутилась одна мысль, которую повторял про себя, как мантру: «Родители, запомните: до трёх лет – никаких кусков. Нам в приёмном этого экшена хватает. А вам это не нужно».
Под вечер, когда за окнами начало сереть, привезли парня. Лет двадцать, не больше. Живот болит.
Спрашиваю:
– Давно болит?
Говорит:
– Четыре дня.
Все это время он читал форумы. Сначала решил, что отравился – пил сорбенты. Потом надумал, что «газы» – пил таблетки от вздутия. Вчера в интернете узнал, что это может быть «застой желчи» и принял желчегонные. А теперь на кушетке лежит, бледный, дышит часто и поверхностно, чтобы не тревожить живот. Эта часть его тела – как доска, ни надавить, ни прощупать. Классический перитонит. Аппендикс там уже давно не просто воспалился, а лопнул, и всё содержимое сейчас гуляет по брюшине, выжигая всё на своём пути.
– Ты чего ждал? – спрашиваю.
– Ну, в сети написали, что если справа не колет, то не аппендицит. У меня просто ныло везде, по всему животу. Я и подумал – газы, пройдёт.
Даже злиться не могу. Сил нет. Только усталость и какая-то глухая тоска от того, что это повторяется снова и снова, день за днём, год за годом.
Звоню хирургам:
– Принимайте, тут самолечение в терминальной стадии.
В итоге вместо разреза в три сантиметра и выписки через три дня парень получил полноценную полостную операцию, кучу дренажей из живота и неделю на антибиотиках в реанимации. А мог бы отделаться лёгким испугом, если бы пришёл вовремя.
Я заполнял документы и думал об одном: интернет не умеет пальпировать живот. Если боль в животе не проходит или усиливается – надо ехать к врачу. Мы не кусаемся. Зато умеем отличать газы от дырки в кишечнике. Но почему-то каждый год находятся десятки людей, которые верят форумам больше, чем собственному организму.
К восьми вечера поток начал спадать. Я сидел в кабинете, дописывал истории, когда в дверь постучали. С лицом человека, который принёс плохие новости, но пытается сохранить нейтральное выражение, вошёл Фёдор Иванович.
– Борис Денисович, – начал он осторожно. – Тут такое дело. Поступил запрос из полиции. По поводу Светланы Берёзки.
Я замер. Ручка в руке дрогнула, оставив кляксу на бумаге.
– Что именно?
– Они хотели уточнить, когда она в последний раз была на работе. И не замечали ли мы чего-то необычного в её поведении в последние дни. Будут сегодня, опросят персонал.
Сердце ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту.
– А что случилось? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Пока не знаю, – Достоевский развёл руками. – Но, судя по тону, что-то серьёзное.
Он вышел, а я остался сидеть, глядя на телефон. Потом достал его, набрал номер Светланы снова. Длинные гудки. Потом щелчок. И вдруг – ответили.
– Алло? – голос мужской, незнакомый, усталый.
– Это Володарский, заведующий отделением неотложной помощи, – сказал я. – С кем говорю?
– Капитан Рубанов, – ответил голос. – Доктор Володарский, я как раз собирался вам звонить. Нам нужно встретиться.
– Что со Светланой? – спросил я прямо. Без предисловий, без вежливых оборотов. Просто в лоб.
Пауза. Короткая, но показавшаяся вечностью. Я слышал в трубке чьё-то дыхание, отдалённые голоса, шум машин.
– Мы напали на ее след, – сказал наконец Рубанов. – Вероятнее всего, Светлана жива. Но ситуация, в которой она оказалась, очень плохая. Я всё расскажу при встрече. Буду через час.
– Да, конечно, приезжайте.
Я сидел, глядя на погасший экран телефона, и пытался переварить услышанное. Нашлась. Жива, значит. Но значит «плохая ситуация»? Ранена? Избита? Мысли метались, как обезумевшие птицы, не находя выхода.
Через какое-то время в дверь постучали. Вошел капитан Рубанов, которого я знал раньше, когда он приходил несколько раз общаться с Эллиной Печерской.