Часть 11. Глава 5
Валя Парфёнова стояла у привезшего их сюда вражеского броневика, вжав голову в плечи, и чувствовала, как холод пробирается под куртку. Солнце уже поднялось выше, но не грело – только слепило глаза, отражаясь от мутных окон ближайших домов. Медсестра переступала с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то согреться, и сжимала в руках лямку рюкзака. Он был единственным предметом, что связывал её с прошлой жизнью. В нём лежали остатки перевязочных материалов, пустая фляга, смена белья и даже, кажется, завалялся сухпай.
Люди, в основном гражданские, двигались мимо. Иногда кто-то останавливался, с любопытством разглядывал фигуру в чужой, грязной форме, но стоило Вале поднять глаза, как прохожий отводил взгляд и торопливо шёл дальше. Никто не хотел связываться. Военная форма сейчас означала только одно: неприятности. Свои или чужие – без разницы.
Валя осмотрелась вокруг. Это была улица какого-то за штатного крошечного городка, названия которого она не знала. О том, что это уже заграница, говорили вывески на языке сопредельного государства, а также кое-где торчащие национальные флаги, – выглядело это так, словно кто-то пытался самому себе доказать, что он находится у себя дома.
Минут через десять, от двухэтажного здания метрах в десяти отделилась фигура. Солдат. Молодой, лет двадцати, с американской штурмовой винтовкой наперевес и усталым, безразличным лицом. Он шёл прямо к Парфёновой, не спеша, чуть волоча ноги в импортных берцах. Валя внутренне сжалась, но не сдвинулась с места. Бежать некуда, да и сил не осталось.
Солдат подошёл вплотную, окинул медсестру взглядом с головы до ног. Заметил бурые пятна на камуфляже, порванные на коленях штаны, осунувшееся лицо. Ни сочувствия, ни злости в его глазах Валя не заметила, – только усталую обязанность.
– Пойдём, – сказал он коротко, кивнув в сторону здание, откуда вышел.
Парфенова не стала спрашивать, зачем. Просто пошла впереди, а он – сзади, как конвоир. Ноги медсестру слушались плохо, после долгой тряски в броневике их словно налили свинцом. Солдат шёл чуть сзади и сбоку, не подгоняя, но Валя чувствовала – стоит ей сделать шаг в сторону, и он мгновенно отреагирует. Автомат висел на груди, а выстрелить недолго.
Они вошли в здание через обитую дерматином дверь. Внутри пахло сыростью, куревом и казённой тоской. Длинный коридор с облупившейся краской, старая тумбочка в углу, на стене – стенд с плакатами о воинской обязанности, выцветший и пыльный. Еще какие-то агитки, призывающие защищать свою страну. Парфенова догадалось, что здесь находится военная комендатура.
Солдат довёл её до конца коридора, остановился у двери без таблички и жестом приказал ждать. Сам встал напротив, прислонившись спиной к стене и не сводя с пленной глаз. Валя стояла, чувствуя, как стынет кровь в жилах. Что сейчас будет? Допрос? Пытка? Она слышала о том, как здесь обращаются с пленными. Рассказывали выжившие, которых удавалось выменять. Медсестра никогда не думала, что окажется на их месте.
Ждать пришлось долго. Минут двадцать, может, полчаса. Солдат за это время пару раз зевнул, прикрывая рот ладонью, но глаз не отводил. Наконец дверь открылась, и на пороге появился мужчина в натовском камуфляже и со знаками различия, которые Валя не смогла опознать. Лет ему было около сорока, усталое, землистое лицо и глубокие носогубные борозды. В руках он держал потёртую папку.
– Заходь, – сказал он равнодушно, кивнув в сторону кабинета.
Парфёнова вошла. Маленькая комната, заставленная шкафами с делами. Стол, два стула, на подоконнике – засохший цветок в пластиковом горшке. Незнакомец, кажется офицер, сел за стол, указал Вале на стул напротив. Солдат остался стоять снаружи у двери, прислонившись плечом к косяку. Весь его вид выражал полнейшее равнодушие к происходящему.
– Я офицер подразделения специального назначения, – старательно выговаривая русские слова, произнес он. – По-вашему, особый отдел будет. Документы есть? – спросил он, даже не поднимая глаз. Открыл папку, хотя та была пуста, взял ручку.
– Нет, – ответила Валя хриплым простуженным голосом. Голос прозвучал хрипло. – Всё сгорело в машине.
– Сгорело, значит, – повторил он механически, записывая что-то в пустом листе. – Фамилия?
– Парфенова. Валентина Алексеевна.
– Звание?
– Старший сержант медицинской службы.
Особист поднял глаза. По его взгляду Валя догадалась, что он и так прекрасно осведомлен о том, кем она раньше служила. Ему уже успели доложить. А спрашивал чисто для проформы.
– Медик, значит, – он отложил ручку и откинулся на спинку стула. – Кажи, как тут оказалась.
Валя рассказывала. Говорила ровно, без эмоций, как на докладе. Про эвакуационный взвод, где получила задание выдвинуться на передовую, про обстрел и разбитую «таблетку», в которой погибла её бригада. Про то, как попала в плен, а потом случайно спасла какого-то капитана. Особист слушал, не перебивая, только изредка кивал или делал пометки в папке. Когда Валя дошла до момента с раненым офицером, особист насторожился.
– Почекай… э-э… подожди. Говоришь, сама оперировала? В полевых условиях? Ты ж медсестра.
– Да, – кивнула Парфёнова. – Медсестра, но с очень большим опытом. ассистировала при сложных операциях. Потому извлекла из вашего раненого две пули. Из бедра и из живота, – Валя помолчала, не зная, стоит ли добавлять какие-то медицинские детали.
Особист едва заметно хмыкнул.
– И зачем ты это сделала? – спросил он. В голосе не было угрозы, только искреннее недоумение. – Ты же понимала, что если не получится, то тебя к стенке поставят? Как это там у вас говорят? Помножат на ноль.
Валя устало посмотрела ему прямо в глаза.
– Я военный медик, – сказала она. – Моя работа – спасать людей независимо от того, кто передо мной, свой или чужой, – ей хотелось добавить про то, что на этой стороне подобные принципы давно выброшены на помойку, но делать так не стала. Вспомнилась про поговорка про свиней, которых тут так любят за сало, и бисер.
Особист хмыкнул, покачал головой. Потом снова взял ручку, постучал ею по столу.
– Капитан, которого ты оперировала... – он сделал паузу, словно взвешивая слова. – Это командир роты. Ценный кадр. Его бы не довезли до госпиталя без твоей помощи. – Он помолчал. – Об этом уже доложили наверх.
Медсестра молчала. Что она могла сказать? Что ей плевать, кем был этот капитан? Что она не ради него старалась, а просто потому что не могла иначе? Объяснять все это сидящему напротив офицеру совершенно не хотелось.
– Ладно, – сказал он наконец. – Пока побудешь у нас. Решение по тебе примем позже. Судя по тому, как ты поработала с нашим офицером, руки у тебя из правильного места растут, и ты правда медик, а не шпион, потому и жива до сих пор.
Он позвал солдата за дверью и приказал увести Парфёнову в камеру. Рядовой зашёл внутрь, жестом приказал Вале подняться. Она встала, ноги слушались плохо, но она справилась. У двери обернулась.
– Можно спросить?
Особист устало поднял бровь.
– Что со мной будет? Расстрел? Обмен?
– Не знаю, – ответил он. – Это не моя компетенция. Моё дело – допросить и доложить. Решать будут другие. – Махнул рукой. – Иди.
Солдат вывел её в коридор, повёл дальше, в конец здания. Там была железная дверь с задвижкой. За ней – узкий, плохо освещённый коридор с несколькими дверями по бокам. Солдат открыл одну из них, пропустил Валю внутрь.
– Сиди тихо, – буркнул он и захлопнул дверь. Лязгнул засов.
Камера была маленькой, метра три на два. Железная койка, привинченная к стене, тощий матрас, свернутое одеяло. В углу – ведро, прикрытое куском фанеры. Высоко под потолком – зарешеченное окно, в которое едва пробивался серый свет. Валя опустилась на койку, положила на пол рюкзак и закрыла глаза.
Мысли путались, цеплялись друг за друга, обрывались. Допрос прошёл легче, чем она ожидала. Без криков, без угроз, без избиений. Может, потому что она была медиком? Или потому что спасла того капитана? А может, особист просто устал, и ему было всё равно. Валя не знала. И гадать не хотела. Сил не было.
Она провалилась в тяжёлый, без снов, сон.
Сколько она проспала – неизвестно. В камере было темно, когда открыла глаза. Зарешеченное окно чернело пустотой. Где-то далеко лаяла собака, слышались приглушённые голоса. Парфёнова села на койке, прислушалась к себе. Тело ломило, во рту пересохло, в животе урчало от голода. Медсестра нащупала рюкзак, достала флягу. Воды оставалось на пару глотков. Выпила, зажмурившись от удовольствия.
Сколько времени? День? Ночь? Часы она потеряла ещё во время взрыва. Да и какая разница. Время здесь текло иначе, тягуче, как мёд, и было совершенно неважно. Валя снова легла, свернувшись калачиком, и попыталась уснуть. Но сон не шёл. В голову лезли мысли о доме, о маме, о сынишке. Она представила, как он сейчас там, далеко, наверное, уже лёг спать, укрытый тёплым одеялом. Мама, наверное, сидит на кухне, пьёт чай и смотрит вечерние новости по телевизору. Валя закусила губу, чтобы не разреветься. Нельзя. Сейчас нельзя раскисать.
Утром лязгнул засов. Дверь открылась, и на пороге появился тот же молодой солдат, что привёл её вчера. В руках у него была алюминиевая миска с какой-то жижей, кусок хлеба и кружка с водой.
– Ешь, – сказал он, ставя миску на пол, прямо у порога.
Валя спустила ноги с топчана, села. Солдат не уходил, стоял в дверях, смотрел.
– Долго я здесь буду? – спросила она, взяв миску в руки. Жижа оказалась перловой кашей, едва тёплой, с маленькими кусочками сала, но Валя набросилась на неё, как на самое вкусное блюдо в жизни. Она ещё ночью поискала сухпай и, когда открыла, оказалась разочарована: видимо, упала на него, и всё внутри оказалось раздавлено в кашу.
– Не знаю, – равнодушно ответил солдат. – Приказ будет – переведут. Пока сиди.
– Куда переведут?
Он пожал плечами.
– Может, в лагерь для военнопленных. Может, ещё куда. – Он помялся, словно раздумывая, стоит ли говорить. – Слышал я, ты там какого-то нашего капитана заштопала. Живой, говорят, будет. – В голосе его мелькнуло что-то похожее на уважение. – Может, это тебе зачтётся.
Он вышел, дверь снова лязгнула. Валя доела кашу, выскребла миску до блеска и пристроила её у порога. Потом напилась воды из кружки – вода была холодной и пахла железом, но пить хотелось нестерпимо.
Дни потянулись один за другим, серые, одинаковые, как близнецы. Утром и вечером – лязг засова и миска с кашей. Иногда вместо каши была баланда из разваренных макарон с картошкой или пустые щи. Боевики менялись – одни равнодушно ставили еду и уходили, другие задерживались, с любопытством разглядывая пленницу. Один раз какой-то молодой офицер, судя по нашивкам, попытался заговорить с ней на ломаном русском, спросил, откуда она родом, но Валя промолчала, и он отстал.
В камере было холодно. Тонкое одеяло не спасало. Валя спала, не раздеваясь, натянув на себя всё, что было, включая куртку. Мыться не давали, и она чувствовала, как грязь въедается в кожу, как волосы слипаются от пота и пыли. Но это были мелочи. Главное – она была жива.
На пятый или шестой день – Валя сбилась со счёта – за ней пришли. Не утром, когда обычно приносили еду, а ближе к вечеру. Лязгнул засов, и на пороге появился незнакомый офицер в чистой форме, с нашивками медицинской службы. За его спиной стояли двое боевиков с автоматами.
– Ты Парфенова? – спросил он, глядя на Валь сверху вниз.
– Я, – ответила она, поднимаясь с койки. Сердце заколотилось. Что сейчас будет? Расстрел? Перевод в лагерь?
– На выход с вещами, – сказал офицер. Голос у него был сухой, деловой.
Валя схватила рюкзак, накинула его на плечо. Её никто не обыскивал, не проверял – видимо, то, что лежало в нём, потрепанном и подгоревшем, никого не интересовало. Боевики повели медсестру по коридору, потом через двор, к машине. Обычному армейскому внедорожнику с брезентовым верхом.
– Куда мы едем? – спросила Валя, когда машина тронулась.
Офицер, севший рядом с водителем, обернулся.
– В госпиталь, – ответил он коротко. – Работать будешь.
Валя не поверила своим ушам. Она перевела взгляд на боевиков, те сидели с каменными лицами. Может, это ловушка? Может, везут в другое место, а говорят – в госпиталь?
– Я военнопленная, – сказала она тихо. – Разве их отправляют работать в госпиталь?
Офицер усмехнулся, но усмешка вышла кривой, безрадостной.
– Обычно нет, – признал он. – Но у нас тут особый случай. Во-первых, ты медик. Настоящий, с руками и головой. Во-вторых, – он сделал паузу, – ты спасла нашего капитана. Очень нужного человека. Его слово кое-что значит. Ну и в-третьих... – он махнул рукой. – В госпитале не хватает рук. «Двухсотых» больше, чем живых, а работать некому. Местные врачи сутками не спят, падают с ног. А ты, говорят, можешь и резать, и перевязывать, – он помолчал. – Короче, решили, что ты принесёшь больше пользы живая и работающая, чем мёртвая или гниющая в лагере.
Валя молчала, переваривая услышанное. Её не убьют. Не отправят в концлагерь. Её отправляют в госпиталь – работать. Спасать врагов. Снова.
– А если… откажусь? – спросила она тихо.
Офицер пожал плечами.
– Вернут в камеру. А там – лагерь. Или расстрел. Выбор за тобой.