Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 11. Глава 3
С утра ещё было тихо. В отделении неотложной помощи тишина – явление обманчивое, как зеркальная гладь воды, под которой скрывается течение, способное утащить на глубину за считанные секунды. Я сидел в кабинете, прихлёбывая остывший чай, и смотрел в окно на серое, только начинающее светлеть небо. Мысли крутились вокруг одного и того же, как заезженная пластинка.
Светлана Берёзка не выходила на связь четвёртые сутки. Я уже сбился со счёта, сколько раз набирал её номер. Сначала шли длинные гудки, потом они оборвались, и механический голос равнодушно сообщил, что абонент временно недоступен. Вчера вечером ездил к ней домой – та самая панельная девятиэтажка на окраине, подъезд с облупившейся краской, вечно неработающий домофон. Соседка, подслеповатая старушка с седьмого этажа, сказала, что Светлана «вроде уехала куда-то». Куда? Зачем? Ответа не было.
Я достал телефон, снова набрал. Длинные гудки. Потом щелчок, и тот же бездушный голос: «Абонент временно недоступен». Убрал смартфон в карман халата и заставил себя думать о работе. Сегодня смена, и пациенты не будут ждать, пока разберусь с личными проблемами, пусть даже они напрямую касаются работы отделения: все-таки пришлось вызывать Зою Филатову, чтобы подменила Берёзку.
– Борис Денисович, – в дверь просунулась голова Сауле, молоденькой казашки с огромными чёрными глазами и вечно озабоченным выражением лица. – Летучку проводить будем? Пётр Андреевич уже пришёл, Ольга Николаевна тоже.
– Иду.
Я допил чай, ополоснул кружку в раковине и вышел в коридор. Отделение уже просыпалось: где-то гудела уборочная машина, медсёстры сновали с историями болезней, в фойе сидела первая утренняя пациентка – пожилая женщина с зажатой в руке марлевой повязкой, которой она прижимала рассечённую бровь.
В ординаторской собрались все. Пётр Андреевич Звягинцев, наш опытнейший хирург, которому недавно стукнуло пятьдесят пять, сидел на краю кушетки, опираясь на трость. Вчера он провёл четыре часа за столом, ушивая ножевое ранение, и сегодня колено снова давало о себе знать. Но Пётр Андреевич из той породы людей, которые считают жалобы на здоровье дурным тоном. Он только кряхтел по утрам и мазал колено какой-то сильно пахнущей эвкалиптовым маслом мазью, которую ему втирала жена.
Доктор Комарова стояла у окна, отвернувшись к стеклу. На ней была свежая голубая форма, волосы туго собраны под шапочкой, но одна тонкая прядь выбилась и падала на висок. При виде её профиля, чёткого, как на античной монете, у меня внутри что-то привычно дрогнуло. За те несколько месяцев, что она работала у нас, я так и не научился относиться к ней спокойно. Врач из прифронтового госпиталя, она привезла с собой не только уникальный опыт, но и какую-то внутреннюю тишину, которая чувствовалась в каждом её движении. Мы обменивались взглядами – редкими, короткими, но от них у меня всякий раз начинало чаще биться сердце. Дальше этих переглядываний дело не заходило. По крайней мере, пока.
Она словно почувствовала мой взгляд, обернулась. Наши глаза встретились на долю секунды. Ольга чуть заметно улыбнулась – только уголками губ – и снова отвернулась к окну. Я мысленно встряхнулся и сел за стол.
– Что у нас по отделению?
Доктор Лебедев зашуршал бумагами. Приёмный покой работал в штатном режиме: двое на госпитализацию, один в очереди на перевязку, вызовов пока нет. Я раздал указания, напомнил про санитарные нормы, про вечерний обход. Обычная рутина. Ничто не предвещало того, что этот день войдёт в мою память как один из самых тяжёлых за последнее время.
Когда все разошлись, я задержался в ординаторской, проверяя график дежурств. В коридоре послышался шум – характерный, ни с чем не сравнимый звук колёс каталки по линолеуму, быстрые шаги, отрывистые голоса. Я вышел навстречу.
Первым привезли ребёнка. Мальчик лет шести сидел на каталке рядом с матерью и смотрел в одну точку. Не по сторонам, не на телефон, который мать совала ему в руки, видимо, пытаясь пробудить его интерес к гаджету, – просто в стену. Взгляд отсутствующий, будто он уже не здесь, а где-то далеко, куда нам, взрослым, входа нет.
– Что случилось? – спросил я, жестом приглашая их в смотровую.
Мать, молодая женщина с испуганными глазами и нечёсаными волосами, затараторила, сбиваясь и повторяясь. Температура второй день. Сбивали – помогало ненадолго. Кашля нет, соплей нет. Горло красное, но «так, не сильно». Дома делали всё, что обычно делают: жаропонижающее, чай с малиной, проветривали комнату, решили «переждать».
– А почему сегодня приехали? – спросил я, вставая напротив мальчика. Тот даже не пошевелился.
– Потому что… – мать запнулась, подбирая слова. – Сегодня он не такой. Вялый. Лежит целый день, не играет, не просит ничего. Я думала, просто устал, но… сама не знаю, – женщина не договорила, но я понял. Материнское чутьё – штука, которой нельзя научиться по учебникам. Оно или есть, или нет. У этой мамочки оно было и кричало громче любых анализов.
Начал осмотр. Сухие, потрескавшиеся губы. Язык сухой, обложенный белым налётом. Кожа горячая, а руки – прохладные. Плохой признак: организм централизует кровообращение, забирает кровь от конечностей к жизненно важным органам. Пульс частый, слабого наполнения.
– Когда последний раз мочился? – спросил я у матери.
– Не помню точно. Кажется, утром. Или вчера вечером? Реже как-то стал, да.
– Рвота была?
– Один раз ночью. Водой вырвало, он же больше... Он же ничего давно не ел.
Я выпрямился. Внешне ребёнок не выглядел «ужасно». Именно это и сбивает родителей, да иногда и молодых врачей. Нет крика, нет жалоб на боль, нет истерики. Он просто сидит и молча угасает. И если ориентироваться только на цифру на градуснике – а она была тридцать восемь и два, не запредельная – можно решить, что ничего страшного не происходит.
– Сауле, – позвал я. – Экспресс-анализ крови. И катетер готовь.
Мать напряглась:
– А зачем катетер? Мы не хотели ложиться… Мы только показаться…
Я сел напротив неё, посмотрел в глаза.
– Слушайте меня внимательно. Это не тот случай, где достаточно сбить температуру и лечь дальше. У вашего сына сильное обезвоживание на фоне вирусной инфекции. Если мы сейчас не начнём вливать жидкость, завтра он поступит к нам в реанимацию. Сегодня у нас есть шанс обойтись малым. Дайте нам этот шанс.
Она замолчала, глядя на сына. Потом кивнула.
Анализы подтвердили картину: высокие лейкоциты, сгущение крови, нарушение электролитного баланса. Сильная интоксикация. Мы поставили капельницу, начали медленно вводить раствор. Ребёнка оформили в стационар.
Я заполнял карту и диктовал матери памятку. Коротко, по делу. Когда тянуть нельзя: ребёнок вялый, «не свой», не пьёт, редко мочится, повторно рвёт, появляется сыпь, тяжело дышит, жалуется на сильную головную боль или боль в шее. При таком фоне «подождём до завтра» – плохая ставка.
– Самая частая ошибка родителей, – сказал я на прощание, – не в том, что плохо лечили. А в том, что ориентируются только на цифру на градуснике. А решает не цифра – ребёнок.
Она заплакала. Я оставил её с сыном и вышел в коридор. В груди ныло – не от усталости, а от бессилия, что таких случаев десятки каждый день, и каждого не пропустишь через себя, не выдержишь.
Только закончил с мальчиком – новое поступление. Парень, четырнадцать лет. Спортивный, крепкий, сразу видно – футболист. Мама рядом – типичная фитнес-леди, с пакетом формы и бутылкой воды.
– Доктор, извините, что беспокоим, – затараторила она. – Мы, наверное, зря сюда приехали. Лёша вчера на тренировке столкнулся с кем-то, думали, просто ушиб. Но за ночь не прошло.
Я кивнул, подошёл к парню. Тот сидел с независимым взглядом, всем видом показывая, что он здесь оказался случайно. Строил из себя героя, как все подростки.
– На что жалуешься?
– Да тянет в боку, – нехотя ответил он. – Ерунда, пройдёт.
Осматриваю: живот мягкий, температуры нет, синяков тоже. По всем канонам – «отпустить домой и мазать мазью». Я уже почти открыл рот, чтобы сказать именно это, но что-то меня насторожило. Взгляд у парня был слишком спокойным и даже каким-то отстранённым. Такое бывает, когда организм уже включил компенсаторные механизмы и держит оборону из последних сил, не подавая сигналов тревоги.
– Глубоко вдохни, – попросил я.
Он вдохнул и поморщился.
– Больно?
– Немного. Если смеяться, вообще больно.
– А смеяться пробовал?
– Да нет, просто так…
Я повернулся к матери:
– Мы сделаем УЗИ. На всякий случай. Подождите в коридоре.
Она вышла. Я присел рядом с парнем:
– Скажи, боль отдаёт куда-нибудь? В плечо, например?
Он удивился:
– Откуда вы знаете? Да, в левое плечо. Я думал, может, отлежал.
У меня внутри всё похолодело. Симптом раздражения диафрагмального нерва – типичный признак внутреннего кровотечения при травме селезёнки. Я попросил Мусину поскорее принести портативный УЗИ-аппарат. Как только просканировал, картина стала совершенно ясна: у парня разрыв селезёнки, большое скопление крови в брюшной полости. А это значит, что его нужно срочно оперировать.
Я положил сканер и на секунду закрыл глаза. Спокойный, «здоровый» подросток за пять минут превратился в экстренного пациента. И если бы отпустил его домой с мазью… Дальше завертелось. Хирург, анестезиолог, капельницы, каталка. В операционную его везли уже лёжа, а не своим ходом. Мама в коридоре побледнела так, что пришлось откачивать и её. Сауле сунула ей под нос нашатырь, усадила в пластиковое кресло.
– Что с ним? – шептала женщина побелевшими губами. – Доктор, что с ним? Он выживет?!
– Операция, – коротко ответил я. – Разрыв селезёнки. Но мы успели. Всё будет хорошо.
Я не имел права обещать, но сказал. И, кажется, не зря – в глазах матери появилась искра жизни.
В операционной уже работал Пётр Андреевич. Заглянул на минуту – Звягинцев стоял у стола, забыв про свою больную ногу, и штопал парня с ювелирной точностью. Селезёнку решили сохранить – у детей это важно, иммунитет потом всю жизнь страдает без неё.
– Всё под контролем, Борис Денисович, – бросил он, не оборачиваясь. – Иди работай.
Вообще-то начальство подчиненные так говорить не должны. Но у нас здесь обстановка семейная, и потом Звягинцев – моя надежда и опора, при том, что никак не вернутся два ведущих специалиста – Мария Званцева и Данила Береговой. Вообще не понимаю, что они застряли в этой Норвегии, давно пора бы приехать домой и заняться делами.
Я вышел в коридор. Мать того парня сидела на скамейке, вцепившись в пакет с сыновней формой. Сел рядом.
– Всё будет хорошо. У нас лучший хирург.
– Я же думала, у сына ушиб… – прошептала она. – Он же бегал вчера, играл. Как так?
Я объяснил коротко, как умел. Про компенсаторные механизмы у детей, которые до последнего держат давление и делают вид, что всё нормально. А потом – резкий обрыв. Про симптомы, на которые надо обращать внимание: если боль не проходит через два-три часа, а усиливается; больно глубоко дышать или смеяться; появилась слабость, бледность, липкий пот; боль отдаёт в плечо.
– Вы успели его привезти сюда, а мы вовремя обнаружить, – повторил я. – Селезёнку сохранили, кровотечение остановили. Сейчас ваш сын спит. Футбол подождёт.
Потом пришёл Пётр Андреевич, усталый, но довольный, подтвердил: всё хорошо, будет жить и играть. Мать разрыдалась от облегчения, а я пошёл в ординаторскую пить кофе. Горячий, горький, обжигающий пустой желудок. Хорошо бы в него добавить сливок и сахара. Но здесь в холодильнике ни того, ни другого, и у меня в кабинете шаром покати. Вот что значит холостяк.
День катился дальше, как тяжёлый камень под гору. Поступали новые пациенты: женщина с гипертоническим кризом, мужчина с почечной коликой, подросток с порезом руки – неудачно порезал хлеб, попал в сухожилие. Рутина неотложки, к которой привыкаешь, но которая никогда не перестаёт выматывать.
Часы показывали начало второго дня, когда поступила женщина. Нарушение ритма, давление скачет, страх в глазах. Мы начали снимать кардиограмму, ставить капельницу, когда в фойе появился он. Невысокий, в старой куртке, в руках – потрёпанная папка с тесёмками.
– Я муж, – сказал он тихо, но твёрдо. – Что с моей Ниной?
Я хотел ответить стандартное: «Подождите в коридоре, мы занимаемся», но осекся. В его глазах была не паника, не истерика, не тот привычный ужас, который мы видим у родственников каждый день. А спокойная, сосредоточенная…