Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 11. Глава 2
Шестой месяц – странное время. Ты уже привыкла к своему новому телу, к его тяжести и плавности движений, но еще не устала от него настолько, чтобы мечтать о том дне, когда снова сможешь спать на животе. Ты просто существуешь в ритме двух сердец. Только если прислушаться, собственное услышать еще можно, а вот то маленькое, которое быстро-быстро колотится внутри тебя, пока нет. Если только не использовать стетоскоп, а лучше всего УЗИ.
Я сидела в кресле напротив кабинета ультразвуковой диагностики, положив ладонь на тугой, аккуратный живот, и прокручивала в голове план оперативного совещания на послезавтра. Клиника имени Земского не даёт возможности расслабиться, даже если главный врач ходит в декретных брюках с эластичной вставкой. Здесь, в этих стенах, я не просто доктор Эллина Печерская, а человек, принимающий серьёзные решения.
Жалею ли о том, что ушла с должности заведующей отделением неотложной помощи? Иногда да. Но, с другой стороны, понимаю: человеку ведь надо обязательно расти. Нет, я не собираюсь становиться чиновницей от медицины. Мне примера Клизмы хватило, чтобы навсегда пресечь даже малейшее желание подобного. Но просто уже хочется влиять на процессы больше, чем когда ты руководишь всего лишь одним подразделением. Наверное, это тщеславие, я не задумывалась. Моё стремление осталось неизменным – лечить людей и помогать коллегам трудиться и зарабатывать.
– Сильно волнуешься? – голос раздался над самым ухом, и я даже не вздрогнула. Привыкла к тому, что Игорь умеет появляться бесшумно. Привычка, въевшаяся в кровь за многие годы службы на подводном флоте, – в небольшом пространстве АПЛ бегать негде, вот и приходится ходить, осторожно ступая, а теперь и семейной жизни: когда у тебя в доме спят дети, топать категорически воспрещается.
Я подняла голову. Мой муж, контр-адмирал, Герой России, стоял рядом, сжимая в руке пакет с соком и шоколадкой. Смотрел он не на меня – на дверь кабинета, и в глазах его не было ни тени сомнения или страха. Только спокойное внимание человека, привыкшего оценивать обстановку и быть готовым к любому развитию событий.
– С чего бы мне волноваться? – усмехнулась я, принимая сок из его теплой ладони. – Если ты помнишь, я через все это уже проходила. А уж сколько раз сама делала люди УЗИ, даже не сосчитаю.
– То-то ты здесь за полчаса до назначенного времени, – он сел рядом, положил руку на спинку моего кресла, но не касаясь плеча, просто обозначая присутствие. – Переживаешь.
– Я всегда переживаю, – ответила тихо. – У меня работа нервная, – попыталась отшутиться.
Игорь ничего не сказал, только чуть заметно кивнул. Он всегда понимает, когда стоит говорить, а когда нужно просто находиться рядом. И мне сейчас его неожиданное присутствие было важнее всего на свете. А неожиданное оно стало потому, что никогда не знаешь, сможет он вырваться со службы или нет.
Дверь кабинета открылась, и на пороге возникла заведующая гинекологическим отделением Людмила Владимировна Барченкова – коллега, благодаря которой несколько лет назад на свет появилась моя Олюшка. Она стояла, вытирая руки бумажным полотенцем, и смотрела на нас поверх очков.
– Заходите, – коротко сказала она.
Мы переглянулись с Игорем. Он подал мне руку, помогая подняться, и я ощутила привычную уверенность его хватки – сильную, но бережную. Вошли в кабинет, я устроилась на кушетке, освободив место для осмотра. Игорь встал у изголовья, положив ладонь мне на плечо. Не сжимая, просто давая знать: я здесь. Людмила Владимировна нанесла гель, и датчик поплыл по животу. На экране замелькало знакомое серо-белое марево, в котором непосвященный ничего не разберет, а я сразу нашла взглядом знакомые очертания – головка, позвоночник, бьющееся комочком сердце.
– Ну что там, Людмила Владимировна? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Параметры в норме? – конечно, могла бы и сама их расшифровать, но все-таки здесь главная Барченкова, и не хочу своим примером доказывать справедливость поговорки, что нет хуже пациентов, чем врачи.
– Параметры в норме, – подтвердила она, но в голосе не было обычной уверенной бодрости. Она водила датчиком, прищуривалась, нажимала кнопки на панели, заставляя аппарат пересчитывать какие-то параметры. – Вес, рост, сердцебиение – все хорошо.
– А что не так? – Игорь спросил это так спокойно, будто интересовался погодой на завтра. Он тоже уловил особую интонацию в голосе гинеколога. Его пальцы на моем плече чуть заметно напряглись. Только чуть-чуть. Если бы я не знала его каждую мышцу, каждую интонацию – не заметила бы.
Барченкова молчала еще минуту, потом отложила датчик и развернула к нам экран. Она указала пальцем в темную область на снимке, туда, где пуповина вилась спиралью, подходя к животу плода.
– Смотри, Элли. Здесь, в месте вхождения пуповины в брюшную стенку, формируется грыжа пупочного канатика. Омфалоцеле. Видишь этот мешок? – она обращалась только ко мне, понимая, что Золотову слишком долго придется все объяснять.
Я всмотрелась в экран, и внутри меня похолодело. Много раз видела подобное на снимках пациенток, но сейчас смотрела на своего ребенка. Небольшое выпячивание, прикрытое тонкой оболочкой, в которое заходили сосуды пуповины.
– Насколько всё серьезно? – спросил Игорь. Он не спрашивал «что это?», а сразу перешел к делу. Оценка обстановки, принятие решения – это у него в крови.
– Небольшая пуповинная грыжа, – голос Людмилы Владимировны оставался ровным. – Содержимое – только петля кишечника. Печень не затронута, сердце в порядке, генетических маркеров не вижу. Но просто так это не рассосется.
Я молчала, переваривая информацию. Омфалоцеле. У моего ребенка стенка живота не сомкнулась до конца, оставив отверстие. Сейчас это выглядит как маленький мешочек, но к родам, если ничего не делать…
– Операция сразу после родов? – сказала я вслух то, о чем думала.
– Нет, – Людмила Владимировна покачала головой. – Не после. Раньше. Сейчас.
Я моргнула, пытаясь осознать услышанное. Фетальная хирургия. В моей клинике. Своими силами.
– Вы хотите сказать…
– Я хочу сказать, Элли, что мы это сделаем, – перебила она. – Здесь. У нас. Я достаточно старая и достаточно наглая, чтобы браться за такие вещи, – Барченкова усмехнулась. – И ещё у меня есть Гайк Арутюнович, который эти операции делал еще в ординатуре, когда стажировался в Израиле. Помнишь, я его взяла в отделение три года назад?
Я помнила. Гайк Арутюнович Сафарян – зрелый мужчина, талантливый, с золотыми руками и спокойствием слона. Действительно Барченкова позвала его к нам в клинику, разглядев в нем то, что не разглядели другие. Но чтобы он...
– Он делал фетальные операции? – спросила я хрипло.
– Ассистировал при десяти, четыре сделал самостоятельно под наблюдением. У него есть опыт, – Людмила Владимировна говорила так, будто обсуждала рядовую процедуру. – Мы готовились к этому, Элина. Не конкретно к тебе, а вообще. Я знала, что рано или поздно такой случай возникнет. Отрабатывали технику на моделях. Гайк Арутюнович привез методики оттуда, я дала ему возможность развиваться. Теперь пришло время.
Игорь слушал молча, переводил взгляд с меня на Людмилу Владимировну. В глазах его не было тревоги – только сосредоточенность. Он ждал, когда приму решение, потому что здесь, в этой области, решения принимаю я.
– Риски? – спросила коротко.
– Как при любом внутриутробном вмешательстве, – Людмила Владимировна пожала плечами. – Инфицирование, преждевременные роды, повреждения плода наконец. Но если мы закроем дефект сейчас, пока ребенок еще растет, то к родам брюшная стенка сформируется правильно. Если оставить как есть, к третьему триместру грыжа может увеличиться, и тогда после родов понадобится не одна, а несколько операций, с длительным выхаживанием. Сейчас у нас есть окно. Шестой месяц – оптимальное время.
Я смотрела на экран, на своего малыша, который плавал себе в амниотической жидкости, не подозревая, что решается его судьба. Маленькие ручки, ножки, а ещё профиль, который мне уже казался похожим на Игоря – та же линия лба, тот же разрез глаз. Но выпячивание у живота, которое сейчас кажется незначительным, действительно может стать большой проблемой.
– Вы уверены в Сафаряне? – спросила я.
Людмила Владимировна снова усмехнулась. Она вообще на работе довольно редко проявляет эмоции. Это мне всегда удивительно.
– Эллина, я в своей жизни была уверена только в трех вещах: в том, что земля круглая, в том, что Волга впадает в Каспийское море, и в том, что я никогда не возьмусь за то, что не смогу довести до конца. Гайк Арутюнович – мой выбор. Я за ним смотрела три года. Если говорю, что он справится – значит, так и есть. Буду ему ассистировать и всё держать под контролем.
Я закрыла глаза. Доверить жизнь своего ребенка хирургу, пусть даже талантливому. Доверить коллеге, которую уважаешь. Доверить судьбе.
– Элли, – голос Игоря был тихим и спокойным, как штиль на море. – Ты здесь главная. Тебе решать. Но если спросишь мое мнение – я за то, чтобы делать здесь. Ты же всех тут знаешь. Это твоя родная клиника.
Я посмотрела на мужа. В его взгляде не было ни капли жалости или волнения. Только абсолютная, непоколебимая уверенность во мне. Такая, наверное, и делает людей героями – не отсутствие страха, а умение смотреть вперед, когда вокруг творится хаос, и верить в тех, кто рядом.
– Позовите Гайка Арутюновича, – сказала я Людмиле Владимировне. – Давайте устроим небольшой консилиум. Мне так будет спокойнее.
Она кивнула и вышла. Игорь наклонился, поцеловал меня в висок.
– Ты сильная, – сказал он. – Обязательно справишься.
– Это не мне справляться, – ответила я шепотом. – Это ему, – я показала рукой на живот. – И моим коллегам.
– Элли, это самая лучшая клиника в Санкт-Петербурге, – спокойно сказал Золотов. – Ты мне за годы совместной жизни все уши прожужжала о том, какие тут работают превосходные специалисты. Неужели теперь сомневаешься?
Я хотела ответить что-то еще, но дверь открылась, и вошел Гайк Арутюнович. Высокий, чуть сутулый, с внимательными темными глазами и черными, отлично подстриженными волосами. Он был явно немного взволнован – я видела это по тому, как нервно шевелил пальцами в кармане халата, – но голос его зазвучал ровно.
– Доброе утро, Эллина Родионовна, – сказал он, останавливаясь в ногах кушетки. – Людмила Владимировна ввела меня в курс дела. Я понимаю всю ответственность. Не буду обещать, что все пройдет идеально, потому что… Да вы же и сами прекрасно понимаете, у нас так не принято. Но я обещаю, что использую все свои знания и навыки, чтобы провести операцию на высочайшем уровне.
Я смотрела на него и вспоминала, как три года назад он пришел ко мне с дипломом и горящими глазами, как рассказывал о стажировке, о новых методиках, о том, что хочет делать невозможное. После того, как Барченкова дала ему превосходную рекомендацию, я согласилась принять этого доктора в штат, поскольку увидела в его глазах эту хорошую одержимость профессией. И теперь получалось, что от его одержимости зависела жизнь моего малыша.
– Гайк Арутюнович, – сказала я. – Вы когда-нибудь оперировали беременную женщину, которая является вашим непосредственным начальником?
Он чуть заметно улыбнулся.
– Никогда. Но, думаю, в операционной вы будете не начальником, а пациентом.
– А если я начну командовать? – прищурилась я. – Я это умею, знаете ли.
– Тогда попрошу Людмилу Владимировну надавить на вас своим авторитетом, – он перевел взгляд на Барченкову. – Все в нашей клинике знают, насколько он тяжелый.
Заведующее гинекологическим отделением хмыкнула. Кажется, этот молодой врач ей нравился не только как коллега.
– Элли, не волнуйся, мы справимся, – став серьезной, сказала она.
– Хорошо.
– Значит, решено. Через три дня. Гайк Арутюнович, готовь протокол, мне нужно всё видеть в деталях до завтрашнего вечера. Эллина, тебе – щадящий режим до операции, никаких поездок, иди и занимайся бумажками в кабинете. Я позвоню твоему секретарю сама, если будешь спорить. Вам, товарищ контр-адмирал, быть рядом и не мешать, но и не пропадать. Она будет вас ждать, даже если не скажет.
– Я знаю, – ответил Игорь.
Мы вышли, в коридоре я остановилась, прислонившись к стене. Ноги вдруг стали ватными. Адреналин схлынул, оставляя после себя пустоту и страх.
– Игорь, – сказала я тихо. – А если...
– Стоп, – он взял мое лицо в ладони, заставляя смотреть себе в глаза. – Без «если». Ты сама говорила: наш мальчишка – боец. И эти люди – тоже. Людмила Владимировна роды принимала у половины города, Гайк этот... он же на тебя смотрит как на икону, неужели не видишь? Не подведет. Справимся, потому что мы вместе.
Я смотрела в его глаза – серые, спокойные, с крапинками стали – и верила. Ну разве может быть иначе, когда перед тобой настолько отважный человек, много раз смотревший смерти в лицо?
– Хорошо, – ответила я, кладя голову ему на грудь, туда, где под кителем ровно и сильно билось сильное сердце. – Просто испугалась немного.
– Было бы странно, если бы оставалась спокойной, – он поцеловал меня в макушку. – Поехали домой. Хватит с тебя на сегодня. Имеешь право на заслуженный выходной.
Мы вышли из клиники под вечернее небо, и я поймала себя на мысли, что впервые за последний час держусь не за живот, а за руку мужа – и этого достаточно.
Три дня до того, как лягу на операционный стол в собственной клинике. Конечно, это не произойдет со мной в первый раз, такое и прежде бывало. Ну, через указанный срок доктор Сафарян возьмет в руки инструменты, чтобы спасти моего ребенка, а потом моя жизнь снова разделится на «до» и «после».
Я думала об этом, глядя в окно машины на проплывающие мимо огни города, и вдруг почувствовала толчок. Сильный, уверенный. Мой сынишка напоминал о себе.
– Что такое? – спросил Игорь, не отрывая взгляда от дороги.
– Малыш толкнулся.
– Значит, все будет хорошо. Он борется.
Я улыбнулась и положила руку на живот. Маленький боец. Сын моряка.