Я протянула руку. Он сделал то же самое.
Тонкий том застыл между нашими ладонями. На секунду. Потом он дёрнул на себя, я – к себе. Книга не поддалась.
– Извините, – сказал он. – Это последний экземпляр.
Я взглянула на него. Он выглядел лет на тридцать семь, может, ближе к сорока. Тёмное пальто, шарф аккуратно повязан, искусственная вежливость в голосе. Лицо спокойное, но глаза серо-зелёные с жёлто-коричневым кольцом ближе к зрачку – они смотрели прямо. Без извинения.
– Именно поэтому она мне нужна, – ответила я.
– Мне тоже.
– Я первая взяла.
– Мы взяли одновременно.
Я почувствовала, как напряглись мышцы на руке. Мне стало смешно. И раздражающе одновременно. Мы стояли в книжном магазине у стеллажа с поэзией и тянули на себя томик Бродского, словно дети в детском саду. Пигмент красно-коричневого оттенка скопился под моими ногтями и в заломах ладоней – сегодня рисовала целый день, не успела отмыть. Безымянный палец искривлён на четыре миллиметра влево. Он, наверное, видел это. Но лицо осталось безразличным.
– Отпустите, – сказала я.
– Вы.
Я вздрогнула. Ему было всё равно. Я это поняла по лицу. Он мог стоять так целую вечность. Ему некуда спешить, или просто он решил не уступать. Принцип. Упрямство.
Я резко отпустила книгу. Он качнулся – не ожидал.
– Берите, – бросила я.
Развернулась и пошла к выходу. Сердце колотилось слишком громко. Ерунда. Простая ерунда. Книга – это всего лишь книга. Можно заказать через интернет, подождать неделю. Но мне было обидно. Потому что я хотела эту. Именно эту, из книжного на Арбате, где я всегда находила редкие издания.
За спиной послышалось:
– Извините..
Я не обернулась.
Вышла на улицу. Снег падал едва заметно, зима только начиналась. Я застегнула пальто, пошла в сторону метро. Правая нога выносилась на три сантиметра шире левой при каждом шаге – компенсация после растяжения связок пять лет назад. Я уже не обращала внимания. Привыкла.
***
Домой я дошла быстро. Подъезд тёмный, лифт не работал – снова. Я поднялась на пятый этаж, остановилась у двери, подумала, что надо наконец поменять замок – старый заедает каждый раз. Потом вошла внутрь.
Квартира встретила меня тишиной. Одна комната под мансардной крышей, большое северное окно, белый свет падает под углом шестьдесят градусов к полу и освещает стол, мольберт, полки с красками. Я рисовала дома, выходила редко. Удобно. Можно работать в любое время, никто не отвлекает, никто не мешает.
И одиноко.
Я скинула пальто, подошла к раковине, помыла руки. Тёрла ладонь мочалкой, смотрела, как пигмент медленно смывается, оставляя тёмные линии в заломах кожи. Безымянный палец кривой – сломала лет семь назад, кость неправильно срослась. Врачи предлагали операцию. Я отказалась. Зачем, если не мешает?
Позвонила мама.
– Виктория, ты ещё не легла?
– Нет.
– Ходила куда-нибудь?
– В книжный.
– Купила что-то?
– Нет, – ответила я. – Не повезло.
Мы поговорили ещё минут десять. Она рассказала о соседке Раисе Петровне, об огороде, о том, что надо приехать в гости. Я кивала, хотя меня не было видно. Пообещала приехать на выходные. Положила трубку.
Потом легла спать. Подумала о мужчине в книжном. О том, как он не уступил. О том, что я тоже не уступила бы, если бы не обида. О том, что его лицо было спокойным, но голос – диапазон колебаний снизился после первой фразы, тембр стал ниже – выдавал волнение.
Мне стало смешно. И немного обидно.
Я заснула.
***
Через неделю я вышла на площадку – вынести мусор. Увидела у двери свёрток. Небольшой, завёрнутый в коричневую бумагу, перевязанный бечёвкой.
Я подняла его. Развернула.
Книга. Томик Бродского. Тот самый. Обложка синяя с белыми буквами, страницы слегка пожелтели.
И записка. Мелкий почерк, чёрные чернила. Лист белый, без линий.
«Битву я выиграл. Но войну проиграл. Книга – твоя. А. Б.»
Я застыла. Сердце колотилось. Руки дрожали.
Кто?
Тот мужчина? Как он нашёл меня?
Я зашла в квартиру, положила книгу на стол, перечитала записку трижды. Потом открыла книгу. На форзаце – подпись. «А. Берестов». Внизу – дата. «2026».
Я не знала такого.
И одновременно почувствовала, что улыбаюсь. Впервые за долгое время. Потому что это был жест. Красивый жест, который редко кто делает.
Я взяла телефон, набрала номер агентства.
– Алло, Марина Ивановна? Это Виктория Рябова. Скажите, кто-нибудь звонил в последнее время, спрашивал мой адрес?
– Да, – ответила редактор. – Мужчина звонил три дня назад. Сказал, что хочет заказать иллюстрации. Я дала контакты. Что-то не так?
– Нет, – сказала я. – Всё хорошо.
Я положила трубку. Подумала: он искал меня три дня. Это не случайность. Это – решение.
***
Вечером позвонили в дверь.
Я посмотрела в глазок. Мужчина. Тот самый. Пальто тёмное, шарф, руки в карманах.
Я открыла.
– Добрый вечер, – сказал он.
Голос. Диапазон колебаний снизился после первой фразы, тембр стал на тон ниже. Я заметила это снова. Он волновался.
– Добрый, – ответила я. – Как вы нашли меня?
– Искал, – он слабо улыбнулся. – Вы художник-иллюстратор? Увидел вашу рекламу и вас на ней, около кассы в тот день в книжном, когда оплачивал книгу, сайт и номер агентства. Позвонил редактору, сказал, что хочу заказать иллюстрации. Она дала ваши координаты.
Я молчала. Смотрела на него. Лицо уставшее. Выражение спокойное, но руки сжаты в кулаки. Напряжение.
– Зачем? – спросила я.
– Хотел попросить прощения, – он помолчал. – И книгу вернуть. Она ваша по праву.
– По праву первой руки?
– По праву справедливости.
Я почувствовала, что улыбаюсь снова. И не остановила себя.
– Хотите кофе? – спросила я.
Он кивнул. И я увидела, как напряжение спало с его плеч.
***
Мы сидели в кафе напротив дома. Окно выходило на бульвар, вечерний свет падал на столик, на чашки, на его руки. Длинные пальцы, короткие ногти, кожа светлая. Архитектор, сказал он. Работает в средней фирме, часто задерживается. Проекты идут тяжело – много ограничений, мало свободы.
– После работы обычно захожу в книжный, – объяснил он. – Чтобы переключиться. Люблю поэзию. Особенно Бродского.
– Я тоже, – сказала я. – Он пишет об одиночестве так, что понимаешь: ты не один такой.
Он улыбнулся. И я поняла, что улыбаюсь в ответ. Это было легко. Неожиданно легко.
– Именно так, – сказал он. – Я читаю его по вечерам. Когда прихожу домой, а там тихо.
Я кивнула. Понимала. Потому что у меня так же.
Официантка принесла кофе. Мы замолчали на минуту. Потом он спросил:
– Расскажите о работе. Что рисуете?
– Иллюстрации к книгам, – ответила я. – Сейчас работаю над детской серией. Сказки. Принцессы, драконы, замки. Стандартно.
– Это нравится?
Я замолчала. Подумала.
– Не очень, – сказала я честно. – Но это работа. Она оплачивает квартиру.
– А что хотелось бы рисовать?
– Не знаю, – я слабо улыбнулась. – Что-то своё. Не на заказ. Но я не уверена, что умею.
Он посмотрел на меня. Глаза стали темнее.
– А если попробовать?
– Боюсь, – ответила я. – Что выйдет плохо. Разочаруюсь.
– Все боятся, – сказал он тихо. – Но это не причина не пробовать.
Я молчала. Смотрела на него. И думала: когда в последний раз кто-то говорил со мной так?
Мы проговорили час. Он рассказал о работе, о проектах, о том, что последний год строит многоквартирные дома и ненавидит это. Хотел бы проектировать частные дома, но заказов мало. О том, что учился в МАРХИ, что отец хотел, чтобы он стал инженером, но он настоял на архитектуре.
– И не пожалел? – спросила я.
– Нет, – ответил он. – Даже когда тяжело. Потому что это моё.
Я рассказала об иллюстрациях, о заказчиках, о том, что рисую дома и редко выхожу.
– Почему редко выходите? – спросил он вдруг.
– Удобно, – ответила я автоматически.
Он посмотрел на меня. Я почувствовала тепло в груди. Тепло и что-то ещё. Неудобство. Потому что он видел то, что я прятала.
– Может, просто одиноко? – сказал он тихо.
Я не ответила сразу. Потому что он был прав. Потому что я не выходила, так как выходить некуда. Не с кем разговаривать, не о чём говорить. Работа, мама, квартира. Круг замкнулся лет пять назад и больше не расширялся. Я не хотела это признавать. Но сейчас, когда он сказал это вслух, я не могла отрицать.
– Да, – сказала я наконец. – Одиноко.
Он кивнул. Посмотрел в окно. За стеклом падал снег. Лёгкий, белый, почти незаметный.
– Мне тоже, – сказал он. – Развёлся два года назад. Жена ушла. Собрала вещи и ушла. Сказала, что влюбилась в другого. С тех пор живу один.
Я молчала. Смотрела на него. На профиль, на линию челюсти, на то, как он сжимает чашку. Руки напряжены, пальцы побелели от давления. И я подумала: он такой же, как я. Одинокий. Уставший от одиночества. Боится снова поверить.
– Может, встретимся ещё? – спросил он.
– Да, – ответила я.
***
Через неделю мы встретились снова. Он предложил прогулку. Я согласилась, хотя обычно не любила прогулки – нога быстро уставала. Но с ним хотелось идти.
Мы пошли по бульвару. Зима окончательно установилась, снег лежал толстым слоем, деревья стояли голые, небо было серым. Но мне было тепло. Мы останавливались у лавочек, говорили обо всём подряд. О книгах, о фильмах, о том, как изменилась Москва за последние годы.
– Когда ты приехала в город? – спросил он.
– Десять лет назад, – ответила я. – После училища. Очень хотела учиться дальше, лелеяла мечту, поступила в институт. В итоге бросила после второго курса.
– Почему?
– Испугалась, – я слабо улыбнулась. – Показалось, что не потяну, не такая талантливая как остальные. Что все вокруг лучше. Мечта оказалась недостижимой и медленно растворилась.
Он посмотрел на меня.
– А сейчас жалеешь?
– Иногда. Думаю: а что было бы, если бы не бросила? Может, сейчас рисовала бы свои картины, а не просто иллюстрации на заказ.
– Никогда не поздно начать, – сказал он.
– Вернуться уже нельзя. Время ушло.
– Время всегда есть, – сказал он.
– Мне уже за тридцать, – улыбнулась я.
– Мне ближе к сорока, – он тоже улыбнулся. – И что с того?
Я молчала. Думала о том, что он прав. Но страх оставался.
Он взял меня за руку. Я вздрогнула – не от холода, а от неожиданности. Его пальцы обвили мои. Я почувствовала, как его большой палец коснулся моего искривлённого безымянного. Остановился на секунду. Потом продолжил движение, будто это нормально.
– Что случилось? – спросил он тихо.
– Сломала, – ответила я. – Лет семь назад. Упала на улице. Кость неправильно срослась. Врачи предлагали операцию, но я отказалась. Боялась, что станет ещё хуже.
Он не отпустил руку. Наоборот, сжал крепче. И я почувствовала тепло. Не от его ладони – от его принятия.
– Я помню, – сказал он. – Тот момент в книжном. Ты так отчаянно тянулась за книгой. Я видел твои руки – испачканные, этот палец – и думал: вот человек, которому это действительно нужно. Не для статуса, не для фото в инстаграме. Действительно нужно.
Я остановилась. Смотрела на него. Сердце защемило. Потому что никто никогда не видел меня так.
– Почему тогда не уступил? – спросила я.
– Не успел подумать, – он криво улыбнулся. – Действовал автоматически. Принцип. Упрямство. Глупость. Потом жалел всю неделю. Тот вечер переиграл в голове сто раз. И каждый раз выходило, что я – дурак.
Я засмеялась. Мне вдруг стало легко. Впервые за долгое время. Тяжесть, которую я носила в груди, немного уменьшилась.
Мы продолжили идти. Говорили ещё о работе, о мечтах, о том, что хотели бы изменить в жизни. Он сказал, что хотел бы переехать за город. Купить участок, построить дом. Не большой, но свой. С большими окнами, с верандой. Чтобы можно было сидеть утром, пить кофе и смотреть на лес.
– Есть какое-то место на примете? – спросила я.
– Под Можайском, – ответил он. – Ездил туда прошлым летом. Смотрел участки. Нашёл один – хороший, с видом на речку. Но пока не могу позволить себе.
– Когда-нибудь сможешь, – сказала я.
Он посмотрел на меня. Улыбнулся.
– Надеюсь. А ты? О чём мечтаешь?
– Наверное всё о том же, хотела бы рисовать не на заказ, – сказала я. – А для себя. То, что хочу. Не иллюстрации к чужим историям, а воплощать свои истории, свои чувства в свои картины.
– Почему не делаешь?
– Страх, – ответила я честно. – Что выйдет плохо. Что никто не поймёт. Что потрачу время зря.
Он посмотрел на меня. Сжал мою руку. Мы стояли на бульваре, вокруг падал снег, и я чувствовала тепло его ладони.
– Попробуй, – сказал он. – Что ты потеряешь? Время? Время у тебя есть. Веру в себя? Так её и так нет, пока не попробуешь.
Я подумала. Что я потеряю? Он прав. Ничего. Я ничего не потеряю, кроме страха. А страх – это не то, что стоит хранить.
– Попробую, – сказала я.
Он улыбнулся. И я увидела, как его глаза стали светлее. Серо-зелёный оттенок, жёлто-коричневое кольцо. Красивые глаза.
Мы пошли дальше. Говорили о мелочах, о погоде, о том, что скоро Новый год. Он спросил, есть ли планы.
– Обычно еду к маме, – ответила я. – А ты?
– Обычно один, – сказал он. – Мама зовёт, но не хочется ей мешать. Она уже который год празднует с соседкой, им комфортно вдвоём.
Я кивнула. Подумала: мы оба одиноки. Оба привыкли быть одни. Но сейчас, когда мы шли вместе, мне не было одиноко.
***
Мы встречались ещё трижды за две недели. Говорили обо всём. О детстве, о родителях, о том, что делает нас счастливыми. Он рассказал, что его отец умер десять лет назад. Инфаркт на работе. Внезапно. Алексей тогда был на совещании, звонили из больницы, он приехал – но не успел. Мама долго не могла принять. Сейчас живёт в Подмосковье, часто звонит, беспокоится, спрашивает, хорошо ли он питается.
– Похоже на мою, – сказала я.
– Матери одинаковые везде, – он улыбнулся. – Всегда беспокоятся.
Я рассказала о своей маме. О том, что она живёт в маленьком городке под Рязанью. После смерти отца – а он умер восемь лет назад, дома, во сне – она занялась огородом. Выращивает овощи, продаёт на рынке. Говорит, что это помогает не думать об одиночестве. Я предлагала переехать в Москву, жить со мной. Она отказалась.
– Говорит, что там её жизнь, – объяснила я. – Соседи, друзья, огород. Она счастлива на сколько это возможно.
– А ты? – спросил он. – Ты счастлива?
Я замолчала. Подумала. Счастлива? Мне уже за тридцать, я живу одна, рисую на заказ, редко выхожу. Друзей нет – были когда-то, но все разошлись, завели семьи, занялись детьми. Я осталась одна. Это счастье?
– Не знаю, – сказала я честно. – Раньше думала, что да. Сейчас – не уверена. Может, я просто привыкла. К одиночеству. К тишине. К тому, что никого нет.
Он посмотрел на меня.
– Чего ты боишься? – спросил он тихо. – На самом деле боишься.
Я думала долго. Мы сидели в кафе, то самое, у окна. За стеклом падал снег. Я смотрела на снег и думала о страхе.
– Поверить, – сказала я наконец. – И снова ошибиться. Было лет пять назад. Встречались год. Я думала, что это серьёзно. Оказалось – нет. Он ушёл. Сказал, что я слишком замкнутая, слишком одна, что из меня трудно слово выбить. И ушёл.
Я замолчала. Вспомнила тот день. Как я стояла у двери, смотрела, как он собирает вещи. Как он сказал: «Я не могу так больше. Ты никогда не открываешься. Я не знаю что в твоей голове». И ушёл.
– С тех пор я закрылась совсем, – продолжила я. – Решила: зачем кому-то что-то рассказывать? Всё равно подведут, осудят, не поймут. Всё равно уйдут. Лучше быть одной, не тратиться на надежды.
Он молчал долго. Смотрел на меня. Потом протянул руку через стол, взял мою.
– Я не он, – сказал он тихо. – Я другой.
– Откуда я знаю? – спросила я. – Как я могу знать, что ты не подведёшь?
– Никак, – ответил он честно. – Ты не можешь знать наверняка. Так же, как и я не могу знать, что ты не подведёшь. Но я хочу попробовать. Хочу рискнуть.
Я молчала. Смотрела на его руку, держащую мою. Длинные пальцы, короткие ногти, кожа тёплая.
– Мне страшно, – сказала я.
– Мне тоже, – ответил он. – После развода я думал, что больше никогда не смогу кому-то довериться. Оказалось, что жена изменяла два последний год. Целый год. А я не замечал. Или не хотел замечать. И когда она призналась, я почувствовал не боль – а облегчение. Потому что наконец всё стало понятным. Но одновременно я понял: я не умею видеть правду. Не умею доверять своим ощущениям.
Он помолчал. Потом продолжил:
– С тех пор я тоже закрылся. Решил: зачем кому-то доверять? Зачем снова открываться, если всё равно обманут? Лучше быть одному. По крайней мере, не больно. Но в последнее время много думал о своём одиночестве. В нём стало холодно. Безэмоционально. А потом встретил тебя. В книжном. И подумал: а может, ещё один раз?
Я почувствовала, как глаза защипало. Горло сжалось.
– Я не обещаю, что будет легко, – сказал он. – Я сложный. Замкнутый. Иногда ухожу в работу на дни. Иногда забываю позвонить. Но я попробую. Попробую быть честным. Попробую быть рядом.
Я кивнула. Не могла говорить. Потому что я понимала: он такой же, как я. Боится, но хочет попробовать.
– Я тоже попробую, – сказала я тихо.
Он улыбнулся. Сжал мою руку. И я почувствовала тепло. Не только от его ладони – а внутри. В груди. Там, где лет пять было холодно и пустовато.
***
Ещё через неделю он снова пришёл ко мне домой, по совместительству мастерскую. Я показала работы, он долго рассматривал, задавал вопросы. Это акварель? Это смешанная техника? Почему выбрала такие цвета? Я отвечала, и мне было приятно. Потому что он действительно интересовался.
Потом он подошёл к северному окну, посмотрел на свет.
– Холодный, – сказал он. – Но красивый.
– Белый, – ответила я. – Падает под углом шестьдесят градусов к полу. Хорошо для работы. Не искажает цвета.
Он улыбнулся. Потом обернулся ко мне.
– Хочу, чтобы ты знала, – сказал он. – Я думал о тебе каждый день после той ссоры. И когда принёс книгу, боялся, что ты не откроешь дверь.
Я молчала. Смотрела на него.
– Но ты открыла, – продолжил он. – И я подумал: может, это шанс. Шанс на то, чтобы перестать быть одиночкой.
Я почувствовала, как сердце защемило. Подошла к нему, взяла за руку.
– В тот день я очень удивилась найдя книгу за дверью. Но прочитав твоё послание, поймала себя на том, что стою и искренне улыбаюсь, впервые за долгое время. Поэтому.. Может так и есть, – сказала я честно.
Я кивнула. Мы стояли у окна, смотрели на северный свет. Он падал на нас, холодный и белый, но я чувствовала тепло. От его присутствия. От его руки в моей руке.
***
Прошёл месяц. Алексей приходил часто. Мы говорили, гуляли, сидели в мастерской. Он рассказал о разводе подробно. Жена призналась, что влюбилась в коллегу. Они работали вместе, часто задерживались. Алексей чувствовал что-то не так, уже подозревал, но не хотел верить. Когда она сказала – он не ссорился, не ругался. Просто подписал бумаги и ушёл. Но внутри что-то сломалось.
– Я думал, что любовь – это навсегда, – сказал он. – Оказалось, что нет.
– Может, просто не та любовь? – спросила я.
Он посмотрел на меня. Улыбнулся.
– Может, – ответил он.
Я поняла, что влюбляюсь. Медленно, осторожно, но влюбляюсь. И это пугало. Потому что раньше я не умела любить. Не умела доверять. Замыкалась в мастерской, рисовала и была одна. А сейчас он был здесь. И мне хотелось, чтобы он оставался.
Я начала рисовать для себя. Первые картины вышли неуверенными. Я не знала, что хочу сказать. Но потом поняла: я хочу рисовать свет. Северный свет, который падает под углом и делает комнату холодной. Но одновременно – красивой.
Алексей посмотрел на картины. Молчал долго. Потом сказал:
– Это красиво.
– Правда?
– Да. Очень.
Я почувствовала радость в груди. Потому что он не лгал. Он действительно так думал.
***
Однажды утром я проснулась от света. Северное окно освещало комнату, падало на пол под привычным углом, белым потоком заливало стол, мольберт, полки. Я повернула голову.
Алексей стоял у окна. Спиной ко мне. Смотрел на свет. Руки скрещены на груди, голова слегка наклонена.
Я лежала тихо. Смотрела на него. На широкие плечи, на тёмные волосы, на линию шеи. И вдруг поняла.
Хоть я и боялась снова поверить – и снова ошибиться. Но сейчас я понимала: это оно. Любовь. Настоящая, тихая, спокойная любовь, которая не кричит, не требует, просто есть.
Я встала, подошла к нему. Он обернулся, улыбнулся.
– Проснулась?
– Да.
Он обнял меня. Я прижалась к нему, почувствовала тепло его тела, запах кожи, биение сердца.
– У меня для тебя подарок, – сказал он.
Он подошёл к своему пальто, достал книгу. Томик Бродского. Издание в твёрдой обложке, старое, потёртое, страницы пожелтели.
– Это моё, – объяснил он. – Купил лет десять назад. Хочу, чтобы теперь было твоим.
Я взяла книгу. Открыла. На форзаце – надпись. Свежая, чёрными чернилами.
«Той, с кем я проиграл войну. И выиграл всё».
Я посмотрела на него. Глаза защипало. Горло сжалось.
– Спасибо, – прошептала я.
Он улыбнулся. Поцеловал меня. А я стояла, держала книгу и понимала: северный свет больше не холодный. Он тёплый. Потому что теперь я не одна.
Мы стояли у окна, смотрели на поток света, который падал под углом шестьдесят градусов и освещал комнату. Холодный, белый, северный. Но теперь он был другим. Теперь он был нашим.
– Я смотрела на него, – сказала я тихо, – и понимала: это оно. Любовь.
Он обнял меня крепче. И я закрыла глаза. Чувствовала тепло его тела, биение его сердца, запах его кожи. И знала: я больше не боюсь.
Битву он выиграл. Но войну – мы выиграли вместе.
Подпишись, чтобы мы не потерялись ❤️
Знаете, иногда чужая история помогает лучше понять свою..
Ниже - ещё истории о людях, выборе и словах, которые могут ранить или спасти. ✨ ↓