Есть такая особая пытка в отношениях, о которой не пишут в глянцевых журналах. Называется «сюрприз от мужа». Не плохой сюрприз и не хороший – а вот такой, после которого ты стоишь с открытым ртом и не можешь решить: смеяться или идти спать прямо здесь, на тротуаре, не дожидаясь такси. Вот именно такой сюрприз я и получила в этом году на День святого Валентина. И знаете что – в конце концов я всё-таки смеялась. Но давайте по порядку, с самого начала.
Четырнадцатое февраля началось у нас как обычно. То есть с кофе, с утренним ворчанием о том, что кот опять скинул что-то с подоконника – на этот раз пал смертью храбрых маленький кактус, который я купила в прошлом октябре и которому старательно создавала правильный режим полива, – и с Олегом, который ходил по квартире с видом человека, знающего страшную тайну мироздания.
Я к этому виду давно привыкла. За семь лет брака я изучила мужа достаточно хорошо, чтобы понимать: когда Олег улыбается вот так – с паузой, будто ждёт, пока ты сама догадаешься, – значит, он что-то придумал. Что именно – это уже лотерея. Диапазон у него широкий: от «заказал пиццу с твоей любимой начинкой» до «нам пришёл счёт за ту поездку, которую мы не планировали». С Олегом никогда не знаешь, к чему готовиться, и это, как ни странно, одна из причин, по которым семь лет пролетели с удивительной быстротой.
– Сегодня сюрприз, – сообщил он торжественно, наливая себе вторую чашку. – Готовься к семи вечера. Платье надень красивое.
– Какое красивое? – уточнила я, потому что «красивое» у нас с Олегом понятие растяжимое. Однажды он назвал красивым мой старый свитер с оленями, потому что «в нём глаза горят», и пришлось долго объяснять разницу между «тебе идёт» и «это подходит для приёма у президента».
– Которое ты обычно прячешь и говоришь, что не знаешь, куда надеть.
Это было исчерпывающее описание. Тёмно-синее платье, которое я купила ещё три года назад и всё никак не находила повода. С вырезом. С разрезом. В общем, платье, которое требует как минимум ресторана со скатертями и предварительной записи.
– Ресторан? – спросила я с нарочитой небрежностью, будто мне всё равно.
– Не скажу. – Олег поставил кружку, поцеловал меня в висок и ушёл в душ с видом человека, отлично выполнившего утреннюю миссию.
Я смотрела ему вслед и думала: вот же. Вот же ты хитрый.
***
День прошёл в рабочей суете – у меня квартал закрывался, и отчёты сами себя не пишут. Несколько созвонов, таблица, которая никак не хотела сходиться, коллеги с вопросами в самые неподходящие моменты, – в общем, обычная рабочая суббота, которых у меня последнее время накопилось многовато. Я работаю руководителем в небольшой компании, занимаемся B2B-продажами, и конец квартала – это всегда особый жанр существования: звонки, таблицы, люди, которые хотят закрыть сделку прямо сейчас, и люди, которые не хотят закрывать её никогда.
Но где-то в фоне всё время жила маленькая тихая радость. Такое тёплое «что-то будет». Я её старательно не замечала – не хотела слишком настраиваться, потому что потом бывает обидно, когда ожидания не совпадают с реальностью. Это со мной случается нечасто, но всё же. Марина Корнеева, тридцать пять лет, умеет не ждать многого и оттого почти всегда получает больше, чем рассчитывала.
Около трёх дня я поймала себя на том, что смотрю в окно вместо экрана монитора и думаю не о таблице, а о синем платье, которое висит в шкафу и ждёт своего часа. Это было неожиданно. Обычно я не такая. Обычно я прагматичная и организованная, и уж точно не отвлекаюсь от работы из-за того, что вечером ресторан.
Но что-то в этом «сюрпризе» зацепило. Именно неизвестность. Именно то, что Олег сказал – и не объяснил. Просто «готовься» – и всё.
За пять минут до шести я закрыла ноутбук. Не потому что закончила, а потому что решила: пусть. Квартал закроется и без меня в ближайшие полчаса. Сегодня другое.
Я не большой специалист по розовой романтике и давно перестала ждать от февраля чего-то особенного. Обычно четырнадцатое у нас проходило в диапазоне от «купил открытку» до «я же помню, что сегодня этот твой праздник» – и оба варианта меня, положа руку на сердце, вполне устраивали. Я не из тех женщин, которые требуют шаров и серенад. Я из тех, которые ценят, когда муж без напоминания купил правильный кефир. И когда разгружает посудомойку, не дожидаясь, пока его попросят.
Но в этот раз что-то было в воздухе другое.
К шести вечера я уже стояла перед зеркалом в том самом синем платье. Каштановые волосы убрала наверх – аккуратно, не слишком строго, несколько прядей оставила как есть. Серьги, которые Олег подарил на прошлый день рождения и которые я тоже откладывала «на потом», не представляя себе достаточно торжественного момента. Немного духов – не много, ровно столько, чтобы самой почувствовать.
Я посмотрела на своё отражение и подумала, что тридцать пять – это вполне себе ничего. Особенно когда есть правильное платье, правильные серьги и повод их наконец надеть. Я почти никогда не думаю о собственном возрасте – некогда и незачем, – но иногда вот так смотришь в зеркало и думаешь: да, вот это я. И это неплохо.
Олег появился в дверях комнаты, уже готовый – светлая рубашка под пиджаком, чисто выбрит, волосы уложены так, как он их укладывает только по особым случаям. На лице выражение сдержанного восторга, которое он обычно прячет за иронией и не всегда успевает спрятать достаточно быстро.
– Ну вот, – сказал он просто. – Красиво.
Не «ты красивая» и не «какое платье». Просто «красиво» – как факт, как будто он вынес маленький вердикт и закрыл вопрос. Я его за это люблю. За то, что не перебарщивает.
– Ты тоже, – сказала я.
Он чуть смутился – что случается крайне редко – и взял ключи.
***
Ресторан оказался серьёзным заведением в самом центре – из тех, где метрдотель встречает вас с таким видом, будто лично рад именно вам, а не просто выполняет часть работы. Из тех, где гардероб – не крючок в углу, а отдельная комната с пронумерованными вешалками. Из тех, где меню подают в кожаных обложках и вслух не произносят слово «заказ» – говорят «пожелания». Я зашла и почувствовала, как где-то в районе грудины что-то потеплело. Это было неожиданно и приятно.
Нас провели к окну. Там ждал столик со свечами – настоящими, не декоративными светодиодными, которые только делают вид, что романтика. Живой огонёк трепетал, отражаясь в стекле, за которым мигал зимний город. Февральская Москва смотрела на нас снаружи – огни, машины, силуэты прохожих – а мы сидели внутри этого тепла, и разница между «там» и «здесь» ощущалась физически.
Я присела и огляделась.
Люстры – матовые, тёплого золота, дающие ровный свет без резкости. Пол – тёмный паркет, который не скрипит, а глухо отзывается на каждый шаг, как в старых квартирах с историей. На соседнем столике – цветы в низкой вазе, бордово-кремовые, не кричащие, как будто кто-то специально выбирал цвета, которые не отвлекают. Тихая музыка, которая не мешает говорить – живая скрипка откуда-то из угла, и музыкант играл что-то своё, не поглядывая на публику, будто мы здесь случайные гости в его личном концерте. Запах – свечной воск, немного гвоздики, лёгкий след чьих-то духов с соседнего столика.
Я вдохнула всё это и ненадолго замолчала.
– Красиво, – сказала я тем же тоном, каким Олег сказал про платье.
Он улыбнулся.
Мы заказали. Меню было такое, что я сначала пробежала его глазами, потом вернулась к началу и перечитала уже внимательно, потому что некоторые позиции я видела впервые и хотела понять, что именно из этого едят, а не просто угадывать по звучанию. Олег смотрел не в меню, а на меня, и когда я подняла взгляд, он быстро сделал вид, что тоже изучает карту вин – очень убедительно, почти без промедления.
– Ты не смотришь на меню, – заметила я.
– Я уже выбрал.
– И что ты выбрал?
– Говядину. – Небольшая пауза. – И тебя.
– Это пошло.
– Это правда.
Я кусала нижнюю губу, чтобы не улыбнуться слишком очевидно, и смотрела в свою карту, делая вид, что выбираю между рыбой и ягнёнком и это очень серьёзный вопрос, требующий концентрации.
Официант – молодой, в тёмном кителе, с аккуратными движениями и профессиональной незаметностью, которую вырабатывают только в очень хороших местах – принял заказ и бесшумно удалился. Я проводила его взглядом и подумала, что умение становиться незаметным – это недооценённый талант.
***
Ужин был долгим – в хорошем смысле, в том самом, когда никуда не нужно торопиться и время как будто растягивается специально, чтобы ты успела насладиться каждой минутой, а не проматывала вечер на быстрой перемотке. Мы ели медленно, и говядина была именно такой, ради которой стоит идти в ресторан, а не просто жарить дома.
Вино Олег выбрал сам – что-то французское с труднопроизносимым названием, и я не стала переспрашивать, потому что в вине разбираюсь ровно настолько, чтобы отличить «вкусно» от «не очень». Оказалось вкусно. Тёплое, с лёгкой терпкостью, которая шла к говядине идеально и к разговору тоже.
Мы разговаривали. Не о работе – по молчаливому уговору в этот вечер работа осталась за пределами ресторана. Не о деньгах, не о ремонте в коридоре, который мы откладываем уже полтора года. Мы говорили про кино, которое давно хотели посмотреть и никак не могли выбрать время из-за того, что у одного один жанр, у другого другой. Про то, куда поехать летом – я хотела море, Олег хотел горы, и мы уже третий год ведём эти переговоры, каждый раз заходя в тупик с удовольствием, потому что сам разговор нам нравится не меньше воображаемой поездки.
Он рассказал историю про коллегу – что-то смешное, с деталями и отступлениями, как он умеет, когда в настроении. Я смеялась. Потом рассказывала я – про нашу новую сотрудницу, которая пришла на прошлой неделе и в первый же день переставила всё в переговорной по принципу «так логичнее», не спросив никого. Олег смеялся.
Между всем этим он говорил мне что-то хорошее. Не дежурные «ты красивая» из вежливости и не «отлично выглядишь» как форма приветствия. Настоящее. Что я умная. Что он гордится тем, как я работаю, и иногда, глядя на меня, думает, что сам мог бы стараться больше. Что рад, что мы вместе – не как итог разговора, а просто так, посреди фразы, будто это очевидный факт, который незачем прятать.
Я слушала и думала, что всё-таки семь лет – это не срок, это возраст отношений, когда уже можно говорить такие вещи спокойно, без лишней торжественности. Когда не нужно объяснять, почему именно сейчас и что именно имеешь в виду. Когда слова весят ровно столько, сколько нужно, – не больше и не меньше.
Свечи горели ровно. Скрипач в углу переключился на что-то медленное – я не знала что, но это было хорошо, это подходило к вечеру. За окном проплывали огни города. Прошло ещё несколько пар – кто-то брал столик у камина, кто-то шёл к дальней части зала. Февральские влюблённые, все при своих свечах и своих разговорах.
Я подпёрла щёку рукой и смотрела на мужа.
Он смотрел на меня.
Нам не нужно было ничего говорить.
Я подумала, что давно не чувствовала себя вот так – как будто всё правильно. Как будто именно так и должно быть, и именно здесь, и именно с ним. Бывает такое состояние, которое сложно назвать одним словом: не просто счастье, потому что счастье – это когда что-то происходит. А здесь ничего особенного не происходило, просто ужин, просто разговор. Но именно от этого «просто» и было хорошо.
Наверное, поэтому то, что случилось потом, меня и застало врасплох.
***
Ужин закончился. Тарелки давно убрали – бесшумно, как умеют только в хороших местах, будто посуда убирает себя сама. Мы допивали вино, неспешно, по маленькому глотку. Разговор уже немного устал, и мы просто молчали – тем хорошим молчанием, когда не нужно его заполнять.
Олег вдруг посмотрел на часы.
– Подожди секунду, – сказал он. – Схожу в уборную.
Встал и ушёл – деловито, без лишних слов, не оглядываясь. Спокойно. Как обычно.
Я осталась за столиком одна. Долила себе вина – чуть-чуть, на донышке бокала. Смотрела в окно. За стеклом февральский город жил своей жизнью: огни рекламных вывесок, машины, чей-то быстрый силуэт с букетом в руках. Где-то далеко мелькнула маленькая вспышка – петарда или что-то похожее, – и тут же растворилась. Четырнадцатое февраля во всей красе.
Я думала о том, что это был хороший вечер. Нет – очень хороший. Я немного корила себя за то, что раньше относилась к этому дню небрежно, с лёгким сарказмом, как к маркетинговой акции с романтическим уклоном. Может, надо было чаще говорить мужу, что хочу вот это – столик у окна, свечи, медленный вечер без телефона и суеты. Он же, оказывается, умеет. Просто надо было... нет, не надо было ничего говорить. Он придумал сам. Сам забронировал, сам привёз, сам выбрал вино.
Командный игрок.
Именно в этот момент рядом со мной возник официант.
Тот самый – молодой, в тёмном кителе, с профессиональной незаметностью. Он поставил на стол чёрную кожаную папку и слегка кивнул.
– Восемнадцать тысяч пятьсот рублей. Оплата картой?
Я посмотрела на папку.
Папка лежала передо мной. Не на середине стола, не там, где обычно кладут счёт в расчёте на обоих. Конкретно передо мной – так, чтобы не возникло сомнений, кому это адресовано.
– Простите, – сказала я, подняв взгляд. – Наверное, какая-то ошибка. Это мой муж заказывал. Он сейчас вернётся.
Официант кивнул ещё раз – именно так кивают люди, которые уже всё знают, но вежливо дают тебе время дойти самой. Без нетерпения, без насмешки. Просто ждут.
– Да-да, – сказал он. – Ваш муж предупредил заранее. Сказал, что счёт на вас. Добавил, что вы главный добытчик в семье.
Пауза.
– Он так и сказал?
– Именно так. «Главный добытчик».
Я закрыла рот. Потом открыла. Потом снова закрыла.
Официант смотрел куда-то в сторону с выражением человека, который на этой работе видел всякое и давно выработал иммунитет к любым поворотам семейной жизни посетителей. Это был опытный профессионал. Он не улыбнулся. Он не посочувствовал. Он просто стоял и ждал.
Ужин. Вино. Свечи. Скрипач.
Муж в уборной.
Всё это сложилось в картину, и картина была совершенно определённой. Я посмотрела на кожаную папку с логотипом ресторана в углу, потом снова на официанта, потом на пустой стул напротив – там, где несколько минут назад сидел мой муж и рассказывал мне, что гордится и что рад, что мы вместе.
Да. Командная работа.
В моей голове в этот момент происходило несколько процессов одновременно. Один думал о деньгах, причём вполне практично: сумма в папке была серьёзной, но не катастрофической – ужин на двоих в таком месте стоит ровно столько. Второй процесс был занят изучением лица официанта в поисках признаков шутки, не нашёл ничего и растерялся. Третий уже начинал смеяться – тихо, где-то в районе диафрагмы, – и этот третий, кажется, набирал обороты.
Я подумала: а ведь Олег сказал это официанту заранее. Не на ходу, не экспромтом – заранее. Значит, когда бронировал столик. Или когда приехал. Нашёл момент, отошёл в сторону, объяснил человеку задачу. Профессиональный подход к организации сюрприза. Логистика, как он сам выразится позже.
Это было одновременно возмутительно и восхитительно, и я не могла решить, что сильнее.
***
Олег вернулся через несколько минут. Прошёл к столику лёгкой походкой человека в хорошем настроении, сел, взял свой бокал и посмотрел на меня с той самой улыбкой – с паузой.
– Ну что, тебе всё понравилось?
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Кожаная папка со счётом лежала между нами как вещественное доказательство.
– Олег, – сказала я очень спокойно. – Ты серьёзно?
– Что? – он искренне не понял. Нет – правда искренне, и это было удивительнее всего остального. Это не была притворная невинность, которую разоблачишь по лёгкому подёргиванию уголка рта. Это была настоящая, незамутнённая уверенность человека, который предпринял вполне логичный шаг и не понимает, в чём проблема.
– Счёт, – объяснила я, кивнув на папку.
– А что счёт? – Олег слегка наклонил голову. – Ты же сама часто говоришь, что зарабатываешь больше. Ну вот. Я подумал – справедливо. Я организовал, ты оплатила. Командная работа.
Командная работа.
Я несколько секунд молчала, глядя на мужа. Пыталась понять, как относиться к тому, что слышу. Расстроиться – нелепо, потому что я и правда зарабатываю больше и никогда этим особо не страдала. Возмутиться – уже хотелось, но возмущение как-то не держалось, соскальзывало. Потому что за этой совершенно абсурдной логикой стояло что-то неуловимо родное. Вот эта вот формулировка – «командная работа» – она звучала как Олег. Только он мог так.
Третий процесс в моей голове победил окончательно.
Я засмеялась.
Не сдержалась. Вышло негромко, но явно – официант у дальней стены деликатно отвернулся.
– Командная работа, – повторила я, проверяя, как это звучит вслух.
– Именно, – подтвердил Олег с достоинством. – Я придумал концепцию, организовал логистику, обеспечил атмосферу. Ты взяла на себя финансирование. Каждый вносит по способностям.
– Каждый вносит по способностям, – эхом повторила я. – Это Маркс.
– Это здравый смысл.
– Олег.
– Да?
– В следующий раз ты организуешь и оплатишь. А я приду просто поесть. Просто как клиент.
Он подумал секунду.
– Договорились.
– Вот и хорошо.
– Хотя, – добавил он задумчиво, – с точки зрения семейного бюджета...
– Олег.
– Молчу.
Я открыла папку. Восемнадцать тысяч пятьсот рублей – за ужин на двоих в ресторане, где свечи настоящие и скрипач живой. Это была честная цена за хороший вечер, и я это знала. Просто обычно такие цены оплачивают вдвоём, а не «главный добытчик в одностороннем порядке».
Достала карту. Протянула официанту, который терпеливо ждал неподалёку с видом человека, у которого это был не самый странный вечер на этой работе.
– Вот, пожалуйста.
– Благодарю вас. – Он забрал карту с той же профессиональной нейтральностью и удалился.
Олег смотрел на процедуру оплаты с видом человека, которому всё ясно и который не видит поводов для драмы. Я покосилась на него. Он поймал мой взгляд, чуть приподнял пустой бокал – не чокаясь, просто жест. Мол, за нас.
– Идиот, – сказала я с чувством.
– Ну, может быть, – согласился он охотно.
***
На улице было холодно – февральский город не щадил тех, кто вышел в вечерних платьях под пальто. Я натянула шарф до носа и, кажется, слегка напоминала себе кокон с серьгами. Олег шёл рядом, засунув руки в карманы пиджака – он вообще мёрз меньше меня, что я всегда считала несправедливым распределением природных ресурсов.
Фонари отражались в мокром асфальте. Февраль постарался: влажно, чуть туманно, и воздух такой, что на глубоком вдохе щиплет в горле. Где-то неподалёку смеялась компания – молодые, с охапками цветов, один нёс огромный красный шар и выглядел немного растерянно, как будто только сейчас сообразил, что с таким шаром неудобно ехать в метро.
Мы шли к машине. Я думала об ужине, о скрипаче, о том, как хорошо горели свечи в ресторанном стекле. И о счёте, конечно. О сегодняшнем самом романтичном и одновременно самом абсурдном Дне святого Валентина в моей жизни.
– Слушай, – сказала я. – Ты в самом деле думаешь, что это нормально – заставить жену платить за свой же ужин?
– «Заставить» – слишком сильное слово, – возразил Олег без малейшей обиды. – Я предоставил возможность проявить щедрость.
– Это очень изящная формулировка.
– Я старался.
– Олег.
– Да?
– Я тебя убью.
– Я знаю. После того, как мы доберёмся до машины.
Мы шли дальше. Я думала о том, что по-хорошему должна была возмутиться серьёзнее, но как-то не получалось. Потому что вечер то был хорошим. Потому что ужин был вкусным. Потому что Олег есть Олег, и за семь лет я успела принять этот факт во всей его полноте.
Добрались до машины.
Олег остановился у багажника и сделал рукой тот жест, который я хорошо знала: «смотри». Не торопил, не объяснял заранее, не давал никаких подсказок. Просто открыл крышку.
Я смотрела.
Там лежали розы.
Огромный – почти неправдоподобный по размеру – букет из ста одной розы, как уточнил муж, глубокого красного цвета, ещё в целлофане, с алой лентой, и они занимали весь багажник. Не половину, а весь. Цветы лежали плотно, голова к голове, и от них шёл запах – холодный, сильный, такой, что даже февральский воздух не мог его перебить, только разбавил немного. Я стояла у открытого багажника и смотрела на этот красный цвет, и первые несколько секунд мозг отказывался складывать картину правильно: слишком много, слишком неожиданно, слишком непохоже на то, что было минуту назад.
А рядом с букетом – небольшая коробочка. Тёмно-синяя, под цвет моего платья. Перевязана лентой.
Я ничего не сказала. Просто смотрела.
– Счёт – это была проверка, – сказал Олег. Голос у него был обычный, без торжественности, без «вот сейчас я тебя поражу». Просто говорил, как говорят очевидные вещи. – Хотел посмотреть, как ты отреагируешь. Разозлишься или нет. Устроишь сцену или обойдёшься. Ты молодец. Ни слова лишнего не сказала.
– Я сказала «идиот».
– Это не лишнее. Это корректная характеристика ситуации.
Я подняла взгляд от букета и посмотрела на мужа. Он стоял, засунув руки в карманы пиджака – слегка замёрзший, рубашка всё-таки была не для уличного февраля, – и смотрел на меня с тем выражением, которое я не умею описывать словами. Не гордость, не нежность, не торжество. Что-то, в котором все три есть, но ни одно не доминирует. Что-то вроде «я тебя знаю». Вот так – просто и много.
– Это настоящий сюрприз, – добавил он. – Вот это.
Я посмотрела на розы.
– Сто одна роза, – сказала я. – Они не влезут в квартиру.
– Влезут. Я уже прикинул. Нам нужно четыре вазы.
– У нас две вазы.
– Я ещё две купил. Стоят в коридоре.
Я посмотрела на него.
– Ты купил вазы.
– Заранее. Практичный подход.
– И коробочка.
– И коробочка. Открой дома.
– Сколько там?
– Открой дома, – повторил он. Улыбнулся – чуть шире обычного. – Но это не счёт.
Я ударила его по плечу. Несильно. Он ничуть не пошатнулся и не обиделся, только шагнул чуть ближе, так что мы стояли совсем рядом, и от него пахло морозом и немного тем же вином.
– Идиот, – сказала я ещё раз.
– Но твой, – ответил он. – Весь-весь твой.
***
Дома мы потратили минут двадцать на то, чтобы разместить розы. Процесс сопровождался переговорами о том, куда ставить, что куда не влезает, и почему у нас вообще нет достаточно высокой вазы для таких стеблей. Кот Арнольд пришёл понюхать всё это безобразие и немедленно чихнул – с большим достоинством, как будто высказал своё профессиональное мнение.
– Вот, – сказал Олег, кивая на кота. – Арнольд тоже оценил.
– Он против, – уточнила я.
– Арнольд всегда против. Это его позиция по всем вопросам.
В итоге розы встали везде – на столе, на подоконнике, на полке у стены, на журнальном столике, и две вазы (новые, которые Олег действительно купил заранее) на кухне. Квартира приобрела вид флористического магазина накануне восьмого марта. Запах стоял такой, что я открыла форточку – не потому что плохо, а потому что слишком хорошо, надо было разбавить.
Кот Арнольд обошёл всё это торжество по периметру. Изучил каждую вазу с видом санитарного инспектора. Ткнулся носом в один из букетов. Чихнул – второй раз, всё с тем же достоинством.
Внутри было украшение.
Тонкое, изящное – кулон на тонкой цепочке с одним небольшим камнем, который в свете торшера вспыхнул чем-то тёплым. Не кричащим, не дорогим напоказ. Таким, которое носят, а не хранят. Таким, которое уместно и в рабочий день, и на выход. Я посмотрела на бирку.
Девятнадцать тысяч пятьсот рублей.
Я засмеялась.
– Олег!
– М? – он откликнулся из кухни, где разбирался с цветами.
– Украшение на тысячу рублей дороже счёта.
– Ах, это. – Небольшая пауза. Звук переставляемых ваз. – Нет. Я не специально. Просто так вышло.
– Но ты посчитал?
– Я посчитал потом. Когда уже купил. – Ещё пауза. – Но приятно, что совпало.
Кот пришёл в гостиную и посмотрел на меня с видом психотерапевта на сложном приёме.
– Арнольд, – сказала я ему. – Ты понимаешь, что происходит?
Арнольд мигнул и ушёл обратно на кресло. Он считал, что понимает достаточно.
Я сидела на диване и держала украшение в руках. Смотрела, как маленький камень играет в свете лампы. На журнальном столике лежал чек из ресторана – я вытащила его из сумки, когда снимала пальто. Бумажный, с логотипом заведения, с завитушками в углу.
Я взяла его двумя пальцами, посмотрела и положила обратно на стол.
Олег закончил с вазами и пришёл в гостиную. Оглядел результат своей работы – розы везде, торшер тёплый, кот в кресле, жена на диване с украшением в руках – и, кажется, остался доволен.
– Красиво? – спросил он.
– Красиво, – ответила я.
Он сел рядом. Взял мою руку. Просто так, не говоря ничего.
За окном наконец пошёл снег. Я не заметила, когда именно началось, – просто в какой-то момент посмотрела в стекло и увидела, что падает. Медленно, как бывает только в безветренную ночь, – почти вертикально, без всякого порыва. Первые снежинки добирались до стекла и на секунду задерживались там, прежде чем растаять.
Февраль. Четырнадцатое.
***
– Слушай, – сказал Олег.
– Что?
– Ты правда не рассердилась. Там, в ресторане.
– Рассердилась, – ответила я честно. – Просто не подала виду.
– Почему?
Я думала секунду. За окном снег всё шёл.
– Потому что это был ты, – сказала я. – Ты всегда что-нибудь придумаешь. Я привыкла.
– Это хорошо или плохо?
– Это ты.
Он помолчал немного. Потом:
– Я всё-таки в следующий раз заплачу.
– Я слышала.
– Нет, правда.
– Олег, – я повернулась к нему. – Я тебе не верю. Но это нормально. У меня семь лет опыта.
Он засмеялся – негромко, не победно, просто так, как смеются над собой, когда понимают, что попались. И я засмеялась тоже. Кот с кресла посмотрел на нас с видом оскорблённого достоинства, встал и ушёл на кухню, где по крайней мере никто не мешает просто сидеть и думать о своём.
– Арнольд нас осуждает, – сказал Олег.
– Арнольд всегда нас осуждает.
– За что, как думаешь?
– За всё, – ответила я. – В целом. Он принципиальный.
Олег кивнул с уважением.
– Правильный кот.
За окном снег продолжал идти. Розы стояли по всей квартире и пахли. Украшение лежало у меня в ладони. Чек из ресторана – на журнальном столике.
***
Украшение я надела утром.
Тонкое, лёгкое – почти не чувствуется на шее, только иногда касается кожи, когда наклоняешься. Я посмотрела в зеркало. Хорошо. Именно такое, какое выбрала бы сама, если бы знала, как выбирать украшения, а не просто откладывала это на потом – на потом, которое никак не наступает.
На кухне Олег варил кофе. Утро было снежным – за ночь Москва укрылась как следует, и теперь за окном стояла та тихая белая утренняя тишина, которая бывает только после первого серьёзного снега, когда город ещё не успел всё это растоптать.
Я вышла на кухню, он повернулся, увидел украшение и молча кивнул – тем же коротким жестом, что вчера вечером сказал «красиво» про платье. Как факт. Как «да, это правильно, так и должно быть».
– Кофе? – спросил он.
– Давай.
Он налил. Я взяла чашку. Мы встали у окна и смотрели, как дворник внизу неторопливо прокладывает первую дорожку в снегу. Арнольд пришёл и сел между нами на подоконнике, что означало примирение и готовность коммуницировать.
Мы пили кофе и молчали – в том хорошем молчании, когда говорить необязательно, потому что всё и так ясно, и добавлять к этому что-то значило бы только разбавлять.
Потом Олег допил, поставил чашку и посмотрел на меня с тем самым видом – с паузой.
– Что? – спросила я.
– Ничего. – Пауза. Улыбка. – Просто думаю, что на следующий год нужно придумать что-то ещё.
– Не надо, – сказала я немедленно. – В следующем году ты просто берёшь счёт и платишь сам. Без концепций.
– Скучно.
– Олег.
– Ладно, ладно. – Он поднял руки. – Заплачу. Честное слово.
Я не поверила. Он знал, что я не поверила. Арнольд покосился на нас обоих с видом, в котором читалось усталое «сколько можно».
Мы допили кофе. Олег взял обе чашки, поставил в раковину и, проходя мимо меня, на секунду задержался рядом – просто так, ничего не говоря. Потом пошёл дальше.
Этого было достаточно.
***
Четырнадцатое февраля закончилось – тихо, как и положено хорошим вещам. Без фанфар, без торжественного финала. Просто кофе у окна, снег на улице, украшение на шее, розы по всей квартире. И где-то в ящике стола – бумажный чек на восемнадцать тысяч пятьсот рублей. Я его туда убрала. Специально.
Потому что иногда самые смешные истории стоит хранить. Они потом, через годы, становятся теми, которые рассказываешь на чьей-нибудь кухне за чаем, и сами же хохочете первыми, не давая друг другу договорить. Они становятся частью того, что называется «у нас» – у нас есть такая история, у нас есть такой муж, у нас есть вот этот чек.
Я думала об этом утром, стоя у окна с кофейной чашкой, пока Москва внизу приходила в себя после снегопада. Думала о том, что романтика – она разная. Бывает по учебнику: цветы, свечи, всё предсказуемо, всё красиво, и ты заранее знаешь, что будет, и заранее знаешь, что скажешь «спасибо, это было прекрасно». А бывает – вот так. Когда ты стоишь с чеком в руках и не знаешь, смеяться или возмущаться, и в итоге смеёшься, потому что иначе просто не выходит. Потому что человек напротив смотрит на тебя с видом, в котором есть что-то невозможно родное.
Семь лет. За семь лет я привыкла к тому, что с Олегом никогда не знаешь. Это иногда утомляет, а иногда – именно это и держит. Потому что предсказуемость – она удобная, но скучная. А с Олегом скучно не бывает. Даже когда хочется, чтобы было.
Я допила кофе и пошла на кухню ставить вторую чашку. Арнольд сидел на подоконнике и смотрел на снег с выражением философа, которому открылась какая-то истина.
– Что думаешь? – спросила я его.
Арнольд повернулся, посмотрел на меня, потом снова на снег. Ответа не последовало, но взгляд был красноречивый.
– Согласна, – сказала я. – Хороший вечер.
Самый дорогой и самый смешной День святого Валентина в моей жизни. И всё-таки лучший. Потому что за этим абсурдным счётом, за «командной работой» и «главным добытчиком» стоял человек, который потратил несколько недель на то, чтобы придумать именно такое – не банальное, не предсказуемое, а такое, о чём будешь рассказывать. Который купил четыре вазы заранее. Который знал, что я не расстроюсь, – и оказался прав.
Идиот? Да.
Но мой.
Весь-весь мой.