Мастерская Письма | Кира Грант

Сорок тысяч. Я вывела цифру в тетрадке и подчеркнула дважды. Рядом – другая колонка. Тридцать восемь – моя зарплата целиком. Больше товароведу в сетевом продуктовом не платят, и я давно перестала обижаться...

Тёма бросился ко мне, едва я переступила порог. Обхватил коленки, прижался щекой к бедру – шесть лет, а макушка всё ещё на уровне пояса. Двадцать четыре часа смены: два инфаркта, перелом у мальчишки с велосипеда, бабушка с давлением за двести – а тут пахнет детским шампунем и подгоревшей кашей...

Козу я доила, когда калитка скрипнула. Рано для почтальонки – Надя приходит к десяти, а сейчас и восьми нет. Поздно для Фаины – та стучит без десяти шесть, зимой и летом, ни разу за тридцать лет не сбилась...

Рассада на подоконнике вытянулась – ростки упёрлись макушками в стекло, им давно было тесно. А Катя всё лежала. Я стояла у окна с лейкой, вода стекала в поддоны. Шесть утра, кухня пахла влажной землёй из горшков и вчерашним хлебом. В гостиной, на раскладном диване, под серым пледом спала моя дочь. Тридцать два года, менеджер по образованию, бывшая жена. Год на этом диване. Катя позвонила в прошлом сентябре из такси. Голос ровный, будто диктовала адрес: «Мам, развелась. Еду к тебе. На неделю». Приехала с одним чемоданом...

Калитку я узнала по звуку – тот же ржавый скрип, что и двадцать лет назад. Только петли просели ниже, и створка черкнула по земле, оставив борозду на песке. Было пять утра. Я выехала из Калуги в три, после ночного дежурства, и не стала ложиться – знала, что если лягу, то проваляюсь до обеда...

Я всегда сжимала кулак перед уколом. Не чужой – свой. Нащупаю вену на запястье пациента, подготовлю шприц, а левая рука уже стянулась. За двадцать два года на скорой помощи привычка переросла профессию...

Я вышла на платформу за двадцать минут до посадки. Октябрь, Котлас. Ветер нёс с реки запах мокрой земли и палой листвы – к ночи обещали первые заморозки. Рельсы блестели в свете фонарей и тянулись на север, туда, где снег уже лёг...

Стук колёс затих в без десяти восемь. Я всегда это чувствовала – не ушами, скорее чем-то внутри, как моряк чувствует, что якорь лёг на дно. Адлер. Конечная. Июнь. За окнами – тёплый вечер и мокрый после дождя перрон...

Я нажала кнопку записи за три секунды до того, как Костя произнёс «прости». Телефон лежал экраном вниз, между солонкой и хлебницей, и палец ткнул в боковую панель привычным жестом – быстро, как на складе ставишь галочку в накладной...

Чемодан стоял поперёк прохода – кожаный, стянутый брезентовым ремнём, тяжёлый даже на вид. А рядом с ним стоял старик и глядел на верхнюю полку так, будто прикидывал – хватит ли сил. Я посмотрела на часы. До отправления – шесть минут. Шесть минут на третий вагон плацкартного – это много, если все сидят на местах, и ничего, если хотя бы один пассажир растерялся. – Давайте помогу, – сказала я и потянулась к ручке чемодана. Старик повернулся. Лицо строгое, из тех, что не привыкли просить. Крупные короткие пальцы сжимали билет так, будто тот мог куда-то деться...

Мои пальцы сжались под столом – сами, как всегда. Вадим поднял трубку на третьем гудке, и на экране горело одно слово: «Мама». Я промолчала. Рагу на тарелке остывало, жир стянулся тонкой плёнкой. Мне было двадцать восемь, я семь месяцев носила нашу дочь и целый день на работе учила чужих детей произносить звуки. Логопед в детском саду – это когда чужие дети слушают тебя внимательнее, чем собственный муж. – Да, мам. Нормально. Кира? Тоже нормально. Нет, уже не тошнит, срок большой. Ага. Нет, мам, не надо приезжать...

Каждый вечер начинался одинаково. Я стояла в коридоре между кухней и прихожей – ровно посередине. На кухне Роман гремел посудой – не произносил ни слова, но раздражение ощущалось физически, как сквозняк из-под двери. В прихожей мама возилась с обувью, хотя обулась ещё три минуты назад. – Кира, скажи ему, пусть хотя бы поздоровается, – мама не смотрела на меня. Смотрела на вешалку, на Роминову куртку, брошенную как попало. – Здравствуйте, – донеслось из кухни. Голос ровный, без оттенков. Мне тридцать четыре...