— Витя, ну что там, не готова ещё картошка? – торопила мать.
— Да кто её знает, мам, вроде твёрдая ещё.
— Пусть тогда варится, не то придётся нам сырую картошку есть.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZX1XEa1PB3Ke46X
Через десять минут Витя торжественно объявил, что ужин готов. Он поставил перед матерью тарелку с картошкой, от которой шёл пар, открыл банку с квашеной капустой и солёными огурцами.
Мать, ворча, что он «всё-таки сырую картошку подал», с недовольным видом поела. А Витя и вовсе ел за двоих — умаялся за целый день, выполняя распоряжения матери, проголодался.
После ужина мать заснула быстро, Витя тоже лёг, но сон не шёл. Он думал о Тосе, вспоминал её взгляд, улыбку, голос. Вспоминал её слова: «Ты приезжай, Витя, я буду рада тебя видеть».
Ночью мать снова кашляла, но уже не так сильно. Витя вставал, подавал ей воды, поправлял одеяло. Она благодарно сжимала его руку и шептала: «Сынок... родной... не оставляй меня». Витя гладил её по голове, как маленькую, и думал о том, как же сложно всё устроено в жизни, сколько препятствий порой приходится преодолеть на пути к счастью.
— Мам, сейчас я градусник тебе принесу, - сказал Витя. – Нужно температуру померить.
— Что толку её измерять? – зашлась кашлем мать. – Я и так знаю, что она очень высокая.
— Нужно знать, какая именно. Если и правда очень высокая, то с утра я отпрошусь на работе и поеду в посёлок Первомайский, за фельдшером.
Витя принёс градусник, мать нехотя сунула его под мышку. Витя остался в комнате, сидя на табурете напротив кровати матери.
— Витя, ты бы принёс мне медку, - сказала через несколько минут мать. – В горле першит, смягчить бы горло надо…
— Да, мам, я сейчас, - резко вскочил Витя и отправился на кухню, где подполом стояла трёхлитровая банка мёда.
Когда Витя вернулся с мёдом, мать предъявила ему градусник, который показывал 38 и 5.
— Не такая уж и высокая, мам, - с облегчением заметил Витя.
— Да, конечно, тебе легко говорить, - пробубнила мать. – Это же не ты болеешь. Ох, сынок, если бы ты знал, как мне плохо, как тяжело. Сил совсем нет, даже сидеть на кровати порой невмоготу.
— Я поеду за фельдшером, мам. Пусть он тебя посмотрит, может, посоветует что-то.
— Нет, не надо фельдшера, Витя. Ты только меня не оставляй одну. Ты же можешь отпроситься на работе на целый день?
— Думаю, смогу.
— Побудь со мной хотя бы ещё денёк, а там, глядишь, мне полегчает.
— Хорошо, мам, я попробую отпроситься.
— Спать хочу…
— Да-да, ты спи, мам, - Витя поправил одеяло. – Ты зови, если что…
— Ох, Витенька, что бы я без тебя делала? – всхлипнула мать. – А ты хочешь оставить меня, хочешь променять меня на чужую девку.
— Спи, мам, о Тосе мы с тобой поговорим позже.
— Уж не знаю, смогу ли я заснуть, - продолжала всхлипывать женщина. – Я как вспомню про эту Тосю, так горестно на душе становится, что хоть волком вой.
Оставшуюся ночь Витя почти не спал. Мать то и дело ворочалась за стенкой, вздыхала, иногда начинала тихонько подвывать во сне — или делала вид, что подвывает. Витя лежал на своей кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. На мать. На себя. На всю эту ситуацию. Что-то в поведении матери казалось ему неестественным, наигранным.
Утром он встал затемно, накормил скотину, принёс воды, подбросил дров в печь. Мать проснулась позже, долго кряхтела, охала, жаловалась на слабость. Витя молча подал ей завтрак — вчерашнюю картошку, разогретую на сковороде, и кружку тёплого молока с мёдом.
— Ты на работу-то пойдёшь? — спросила мать, с подозрением глядя на него исподлобья.
— Отпрошусь, — коротко ответил Витя. — Скажу, мать болеет, присмотреть некому.
— Всего на один день? А завтра? Вряд ли завтра я смогу себя обслуживать.
— Не переживай, мам, я буду с тобой, пока не поправишься.
Мать удовлетворённо кивнула и принялась за еду. Витя отвернулся к окну. За стеклом мела позёмка, небо висело низкое, серое, тяжёлое. Хорошая погода, чтобы сидеть дома. Плохая, чтобы рваться куда-то. Но он всё равно рвался. Всеми мыслями он был там — в Заречье, в маленьком домике тёти Глаши, рядом с Тосей.
— Витя, — мать отставила пустую кружку. — Ты бы сходил к Петровне, попросил бы у неё облепихового варенья. У неё, говорят, в прошлом году урожай облепихи был знатный. Мне бы чай с облепихой, говорят, помогает.
— Схожу, — пообещал Витя, хотя идти никуда не хотелось.
— И в магазин загляни, купи чего-нибудь вкусненького. Конфет или пряников. А то есть нечего, одна картошка да капуста. Да, про хлеб не забудь, хлеба-то в доме – ни крошки.
— Куплю, - уныло отозвался Витя. – Что ещё купить?
— Колбаски бы! — воскликнула мать. — Мой больной и ослабленный организм требует подкрепления.
— Колбаса не всегда в магазине бывает, ты же знаешь…
— Знаю, конечно, но обычно по понедельникам привоз как раз и бывает.
— Если колбасы не будет в нашем магазине, я могу съездить куда-нибудь в другое село, - предложил Витя.
— Нет, не надо никуда ехать! – вспыхнула мать. – Тебе бы лишь бы из дома сорваться. Я знаю, куда ты наметился – в Заречье, так ведь?
— Я бы очень хотел повидаться с Тосей, - признался Витя.
— Ох, глупый! – покачала головой мать. – Неужто мне не удастся тебя переубедить, что не нужна она тебе?
— Нет, не удастся, мам! Мне самому виднее – нужна она мне или нет. И сердце моё говорит о том, что нужна. Очень нужна!
Витя вздохнул, оделся и вышел. Сначала сбегал на работу, объяснил ситуацию с матерью. Ему пошли навстречу – отпустили.
У Петровны пришлось выслушать долгий рассказ о том, как она облепиху сажала, как ухаживала, с каким трудом собирала и как варила варенье. Банку она дала, но с таким видом, будто последнюю отдавала.
— Тёть Зой, я вам взамен что-нибудь другое принесу, - пообещал Витя.
— Ты бы меня лучше, как распогодится, в райцентр на своей Звёздочке свозил, - попросила женщина. – Ковёр я хочу новый купить, не на автобусе же его везти…
— Хорошо, отвезу, - согласился Витя.
— Это совсем другое дело! – просияла женщина. – Вот, возьми вторую банку варенья.
— Спасибо, тёть Зой.
— Только ты меня не обмани, Витька, - погрозила она пальцем. – Я на тебя рассчитываю.
— Не обману, тёть Зой. Если я пообещал – сделаю, - заверил Витя и выскочил из её дома.
«Ещё и тётю Зою в райцентр везти придётся – лишние хлопоты, - окончательно расстроился он. – Когда же я к Тосе-то выберусь?»
В магазине Витя купил печенья, пряников, конфет и колбасы, которую только-только выложили на прилавок.
Вернулся он через час, злой и замёрзший. Мать встретила его с укором:
— И где же ты ходишь, Витя?! Я уж думала, не умчался ли ты к своей Тосе. Хотела идти, смотреть – на месте ли Звёздочка, да сил нет, чтобы встать.
— Я принёс всё, что ты просила, мам, - пробубнил Витя. – Даже колбасу…
Он выложил покупки на тумбочку. Мать оживилась, принялась рассматривать, придираться: «Печенье не такое, я другое люблю, ты же прекрасно знаешь, Витя!», «Колбасы мог бы и побольше купить. Когда ещё новый привоз будет?».
Витя молчал, стиснув зубы.
— Чего молчишь? — не унималась мать. — Или обиделся? На мать обижаешься?
— Не обижаюсь я, мам. Просто устал.
— Устал он... А я не устала, думаешь? Я болею, можно сказать, при смерти лежу, а ты на меня обижаешься.
— Я не обижаюсь, — повторил Витя устало. — Чай будешь с облепихой?
— Буду.
Он заварил чай, принёс ей в комнату. Мать пила маленькими глотками, причмокивала, нахваливала варенье. Витя сидел на табуретке и смотрел в стену.
— Витя, — позвала она тихо.
— Что, мам?
— Ты прости меня, если что не так. Я же волнуюсь за тебя, переживаю. Ты у меня один, кровиночка моя ненаглядная. Не хочу я, чтобы ты жизнь себе сломал.
— Тося не сломает мне жизнь, мам! – вскочил Витя.
— Сломает! — мать поставила кружку на тумбочку. — Она же тебя не любит, Витя, не ставит ни во что! Чего ты за ней бегаешь? Гордости у тебя нет?
— Нет у меня гордости, мам. Любовь одна в сердце живёт.
Мать покачала головой, отвернулась к стене.
— Делай как знаешь. Все нервы мне вымотал. Я так не поправлюсь никогда, с такими-то нервами…
— Зря ты взъелась на Тосю, мам. Зря…
— Ты скажи, Витя, Петровна что-нибудь попросила за варенье? – перевела тему разговора мать.
— Попросила в райцентр отвезти её, ковёр хочет купить.
— Во даёт Петровна! Ты глянь-ка, поди, разбогатела баба! За ковром ехать собралась! А я-то думаю, что это она так расщедрилась – аж две банки варенья дала!
— Не с руки мне её везти, мам. У меня своих дел полно, а поездка в райцентр – это на целый день.
— Когда ехать-то собрались?
— Тётя Зоя сказала: как распогодится, так поедем.
— К тому времени, может, и я поправлюсь, сил наберусь. Вместе с вами в город поеду, давненько я в городе не была.
Витю такая перспектива отнюдь не радовала, он нахмурился и принялся собирать пустую посуду.
— Ты чего надулся? – заметила мать. – Надоело ухаживать за мной?
— Нет. Я переживаю за твоё здоровье, мам, и делаю всё, чтобы ты скорее поправилась.
— Знаю, — мать вздохнула и откинулась на подушку. — Ладно, иди уже, отдыхай. Вон, глаза красные, не спал ведь ночь. Иди, поспи часок, а я тоже подремлю.
Витя ушёл в свою комнату, прилёг поверх одеяла, но сон не шёл. Мысли о Тосе не отпускали. Что она сейчас делает? Ждёт ли? А вдруг… а вдруг родила уже? Хотя нет, не должна, рано ещё – Витя как-то мельком слышал слова тёти Глаши о том, что Тосе в середине февраля рожать.
День потянулся бесконечной чередой мелких дел и разговоров. Мать то засыпала, то просыпалась и тут же начинала что-то просить: то воды, то ещё чаю, то подушку поправить, то одеяло. Витя выполнял, не споря. Но с каждым часом чувствовал, как напряжение растёт, порой ему казалось, что мать попросту издевается над. Зачем она это делает, ему было непонятно.
— Мам, я пойду немного прогуляюсь, - устало сказал Витя, выполнив очередной её каприз.
— Только недолго, сынок. Скоро обед нужно готовить.
«Обед!» – у Вити всё внутри оборвалось, когда он вспомнил, как вчера варил суп, который к тому же оказался несъедобным.
— Мам, я суп варить больше не буду, - предупредил Витя.
— А что же мы на обед кушать будем? – закатила глаза мать.
— Я могу омлет сделать…
— Ну уж нет! Омлет – это не обед.
— Прости, мам, больше я ничего не умею готовить. Макароны могу сварить, с колбасой.
— Я лапши хочу!
— Тогда тебе придётся встать и самой приготовить! – с раздражением сказал Витя и быстрым шагом вышел из дома.
— Вот ты как с матерью стал разговаривать! – крикнула мать вслед, но он уже не слышал её слов.