Витина мать молчала долго, очень долго. Потом закрыла глаза.
— Делай как знаешь, — сказала она тихо. — Ты всё равно сделаешь по-своему, ты ведь упрямый – весь в отца! Слова матери для тебя ничего не значат.
— Как же не значат, мам? Я всегда прислушивался к твоим словам.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZSkRK-2UV-dRGJc
— В том-то и дело, что всегда прислушивался, а сейчас эта брошенка совсем мозги тебе затуманила, что она тебе скажет – то ты и делаешь.
— Да, мам, Тося для меня очень многое значит, я и не скрываю этого.
— Ох, горе мне, горе!
— Мам, я быстро. Туда и обратно, только на Тосю погляжу, узнаю, как у неё дела…
— А если метель? — мать, наконец, открыла глаза. — Если дорогу заметёт?
— Ну, и пусть заметёт. Вернусь! — твёрдо сказал Витя. — Звёздочка дорогу чует.
Мать замолчала. Потом вдруг спросила:
— Она ведь не просто тебе привет передала, но и записку написала?
Витя не стал врать.
— Написала...
— И что там, в этой записке? Замуж за тебя согласна пойти?
— Нет. Пишет, что ждёт.
Мать горько усмехнулась.
— Ждёт... Ну-ну. Поезжай, она же тебе гораздо дороже матери! Только знай, Витя: если ты сейчас поедешь, я тебя могу и не дождаться. Чувствую я — плохо мне. Очень плохо, болезнь последние силы из меня высасывает.
Витя замер. Смотрел на мать, на её испуганное лицо, на руки, лежащие поверх одеяла, и не знал, что делать.
— Мам, — сказал он тихо. — У тебя простуда, через несколько дней она отступит, станет легче. А я... я должен ехать. Понимаешь? Должен.
— Понимаю, — мать отвернулась к стене. — Поезжай. Только запомни: если со мной что случится — это на твоей совести будет.
— Мам! — Витя вскочил. — Ну зачем ты так?!
Но мать не отвечала, только плечи её вздрагивали под одеялом.
Витя вышел в горницу, сел на лавку, закрыл лицо руками. Что делать? Как быть? С одной стороны — мать, больная, слабая, говорит такие страшные слова. С другой — Тося, которая ждёт, которая написала наконец, позвала.
Витя просидел так с полчаса, услышал, как зашлась кашлем мать, решительно встал и вернулся в дом.
— Мам, принести тебе молока с мёдом? – спросил он, с состраданием глядя на неё.
— Нет, не нужно мне ничего, - с безучастным видом ответила мать и накрылась одеялом с головой.
Витя стоял посреди комнаты в полной растерянности. В одной руке сжимал Тосину записку, в другой — шапку, которую уже успел схватить, чтобы бежать запрягать Звёздочку. Мать так и лежала, укрывшись с головой одеялом, кашель немного утих.
— Мам, — позвал он тихо. — Мам, ну ты чего?
— Ничего, — глухо донеслось из-под одеяла. — Поезжай, не раздумывай. Чего ты с матерью возишься? Она старая, больная, перебьётся как-нибудь. А помрёт — схороните с Тосей, и делов-то.
— Мам, не говори так!
— А как говорить? Я правду говорю. Ты уже всё решил. Мать для тебя — пустое место.
— Совсем не пустое! — Витя подошёл, сел на край кровати. — Мам, ну пойми, я же не насовсем. Я туда и обратно. Проведаю Тосю, узнаю, как она, и вернусь.
Мать резко откинула одеяло. Глаза у неё были красные, опухшие от слёз.
— Проведаешь? А как же я, Витя? Я тут лежу, кашляю, температура, наверное, под сорок, а ты — проведать Тосю! Ну-ну, поезжай, только не плачь потом, когда приедешь, а мать уже холодная!
— Мам, перестань! — Витя вскочил. — Зачем ты сгущаешь краски? Температура у тебя не 40, а 38 и 7, ты же мне сама градусник показывала. К тому же, кашель у тебя уже стал немного проходить, ночью ты почти не кашляла.
— Как это – не кашляла? Да я почти всю ночь не спала, заходилась от кашля, дышать было трудно. Порой было так трудно дышать, что мне казалось, что этот вдох – последний в моей жизни. Я хотела тебя позвать, да сил не было крикнуть…
Женщина схватилась за горло и закашлялась — громко, надрывно, но как-то наигранно. Витя поморщился. Он слышал подобный кашель несколько раз за утро — мать кашляла именно тогда, когда ей было нужно что-то доказать.
— Хорошо-хорошо, мам, — устало сказал он. — Будем лечить твой кашель, я тебе горячего молока с мёдом принесу, хочешь?
— Не хочу я молоко! — мать отвернулась.
— А чем же мне тебя лечить? Помню, в детстве ты мой кашель только так и лечила: горячее молоко с мёдом. Через пару дней от кашля не оставалось и следа.
— Мне такое лечение не помогает.
— Ты скажи – что нужно, мам? Я сделаю…
— Ох, чувствую, я для тебя — обуза. Мешаю я тебе, да, сынок? Если бы не я, ты бы уже давно миловался со своей Тосей, – заплакала в голос мать.
— Мам, ну что ты опять выдумываешь?! — Витя растёр руками лицо, пытаясь успокоиться.
— Не поедешь к ней? – спросила мать, громко всхлипывая.
— Нет, сегодня не поеду…
— Спасибо, сыночек! Спасибо, что выбрал меня, а не её! – женщина резко перестала плакать.
«Я не делал никакого выбора. Я не могу выбирать между тобой и Тосей. Просто сейчас я нужен здесь, поэтому и остаюсь с тобой» - хотел ответить Витя, но промолчал, не желая расстраивать мать.
«Прости, Тося, не жди меня сегодня, - была следующая его мысль. – Не потому что мать действительно плоха — хотя, может, и плоха, кто знает, — а потому что не могу её так оставить. Совесть не позволяет».
— Ладно, мам, — сказал он тихо. — Ты скажи, что тебе нужно.
— И записку ей с оказией не пошлёшь? – покосилась на него мать.
— Не пошлю.
Мать удовлетворённо кивнула и закрыла глаза.
— Ну, тогда я посплю. А ты нам на обед приготовь чего-нибудь. А то я есть хочу, а готовить не могу — сил нет.
— Хорошо, попробую что-нибудь приготовить. Только не уверен, что получится съедобно.
Витя вздохнул и пошёл на кухню.
Обед... Он готовить не умел совершенно. Ну, то есть картошку сварить мог, яичницу пожарить — тоже. А что-то серьёзное — нет. Мать на кухне сама хозяйничала, а он – по мужским делам, по двору да по скотине.
Витя заглянул в чугунки. В одном из них оставались щи. Можно разогреть — и обед готов.
— Мам, — крикнул он из кухни. — Я щи разогрею, нормально?
— Не хочу я щи! — донеслось из комнаты. — Щи я три дня назад варила, небось, кислые уже. Ты лучше суп свари, на курином бульоне.
Витя почесал затылок. Суп. На курином бульоне. Он даже не знал, с какой стороны к готовке супа подступиться.
«Вот бы Тося сейчас была здесь, - мечтательно прикрыл глаза он. – М-м, она бы та-акой супчик сварила!»
Перед глазами тут же возник образ Тоси.
— Мам, а ты расскажи, как суп варить-то? – опомнился Витя. – Для меня суп – дело мудрёное.
— Что ж ты такой бестолковый, Витя? — мать завозилась в комнате, но вставать, видимо, не собиралась. — Курицу возьми, порежь на куски, залей водой и поставь варить. Пену снимай, соль добавь, картошку почисть. Неужто не справишься?
— Справлюсь, — неуверенно сказал Витя.
Он пошёл в сени, снял с крюка полузамёрзшую курицу, принёс на кухню. Положил на разделочную доску и уставился на неё. Курица как курица — только мёрзлая и какая-то посиневшая. С лапами, с головой, с перьями кое-где.
— Мам, а её раздевать надо?
— Что значит «раздевать»? — не поняла мать.
— Ну, перья... они же есть. И голова... и лапы...
— Ой, господи! — мать простонала. — Не вздумай пихать в кастрюлю голову и лапы, отруби и собаке отдай. Потом ощипай курицу, если перья остались.
— А как резать-то?
— Ножом! — рявкнула мать и закашлялась.
Витя вздохнул, взял самый большой нож и принялся за курицу. Разделать её удалось достаточно быстро, то, что осталось, Витя принялся ощипывать – с этим делом возникли большие проблемы.
— И как вы, женщины, это делаете? – ворчал он себе под нос. – Не выходит у меня – у всё тут!
— Ну, что там? – периодически спрашивала мать.
— Я бы за это время уже калитку починил, полку прибил, воды натаскал, - ответил Витя. – А с курицей никак не получается, я её дёргаю, дёргаю, а перьев на ней до сих пор полно.
— Мам, ты посмотри: нельзя такую курицу в кастрюлю класть? – Витя пришёл в комнату с полуощипанной курицей.
— Нет, конечно! – воскликнула мать. – Бери большое блюдо, клади на него курицу и неси сюда – сама ощипаю.
— Я мигом, мам! – обрадовался Витя, он был рад избавиться от такого малоприятного занятия.
Витя принёс большое керамическое блюдо, водрузил на него злополучную курицу и понёс в комнату. Мать, кряхтя, приподнялась на подушках, взяла птицу в руки и с удивительной для больного человека ловкостью принялась за дело. Пальцы её мелькали, выдёргивая противные пёрышки, которые Витя никак не мог одолеть.
— Эх, Витя, Витя, — приговаривала она, — без бабьей руки вы, мужики, пропадёте. Ни сготовить, ни прибрать. Жениться тебе, конечно, надо, да только не на такой, как Тося. Та, поди, и сама-то не умеет ничего. Она же самой умной слыла на всё село, небось, одни только книжки читала, а бабьим делам обучаться ей было некогда.
— Мам, опять ты наговариваешь на Тосю? – у Вити внутри закипело. – Тося всё умеет. Она с тёткой пироги и ватрушки печёт — такие вкусные, что пальчики оближешь. И суп у неё получался наваристый, а одежда так отстирана, что аж хрустит.
— Сама ли Тося всё делает? Небось, тётка за неё вкалывает по хозяйству. Тося же беременная – куда ей что-то делать? Живот-то у неё большой?
— Большой… - чуть слышно ответил Витя.
— Ну, значит, точно тётка вместо неё старается. А тебе Тося преподносит, будто делает всё сама. Ишь, хитрая какая! Ты сам-то видел своими глазами, чтобы она что-то делала – готовила, стирала?
— Нет, не видел, - признался Витя. – Когда я приезжаю, всё уже приготовлено.
— Какой же ты доверчивый, сынок! Тебя обвести вокруг пальца – раз плюнуть.
— Ладно, мам, спасибо, — сказал он, когда последнее пёрышко было выдернуто, желая скорее закончить неприятный разговор. — Дальше я сам. Картошку почищу, поставлю варить. Ты отдыхай.
Витя вернулся на кухню, сунул разделанную курицу в кастрюлю, залил водой и водрузил на печь. Потом долго чистил картошку, срезая чуть ли не половину вместе с кожурой. Картошку бросал в бульон целиком — порезать не догадался, а мать не подсказала. Вспомнил про соль, сыпанул от души.
— Мам, а лук и морковку надо? — крикнул он, вытирая пот со лба.
— Надо, — донеслось в ответ. — Только не сырыми кидай, а поджарь сначала на сковороде.
Витя застонал. Поджарь! Легко сказать, можно подумать, он каждый день это делает. Но спорить парень не стал, нашёл сковороду, плеснул масла, кинул туда крупно нарезанный лук и тёртую морковь. Лук зашипел, подгорел, запахло горелым, но Витя решил, что так и надо — «для цвета».
«Оказывается, готовить – это не так просто, как мне казалось, - подумал Витя. – Поскорее бы мать поправлялась, ещё одной варки супа я точно не перенесу…»
— Пену снимай! — крикнула из комнаты мать, услышав, что вода закипела.
Витя схватил ложку, попытался снять пену. Она расползалась, прилипала к ложке, падала обратно. В конце концов он оставил это дело, решив, что ничего страшного, а пену можно и потом снять, когда суп будет полностью готов.
— Витя! — позвала мать. — Ты там солил?
— Да, мам, солил! — отозвался Витя. – Правда, солил на глаз, не знаю – много или мало будет.
— Главное, чтобы не пересолил.
— Я вроде бы немного кинул…
— Нужно было у меня спросить, прежде чем кидать.
— Не подумал я впопыхах, мам!
— Куда ты спешишь, Витя? Ох, только бы не испортил ты супчик, кушать уже очень хочется…
Наконец, взглянув на часы, мать сказала, что кастрюлю с супом можно снимать с печки. Витя вытер пот со лба, взял большой половник, налил в тарелку и понёс матери.
— На, мам, ешь. Первый суп, приготовленный мною собственноручно! – просиял Витя.
Мать села на кровати, взяла ложку, зачерпнула суп. Попробовала и замерла.
— Витя... — сказала она тихо. — Ты сколько туда соли бросил?
— Тремя пальцами зачерпнул из солонки – и бросил. Я видел, как ты делаешь и сделал так же.
— Витя, а ты сам-то пробовал свой супчик?
— Нет. Неужели слишком солоно получилось?
Мать протянула ему ложку. Витя попробовал и чуть не выплюнул. Суп был солёный настолько, что сводило скулы. Плюс ко всему бульон был мутный, с серыми хлопьями, а от курицы плавали какие-то жилы и куски шкурки.
— Ну, я же говорил, что готовить не умею, — виновато сказал Витя.
Мать вздохнула, отставила тарелку.
— Ну, так я и знала… Испортил ты продукт, сынок. Ладно, не переживай. Первый блин, как говорится, всегда комом. Вот поправлюсь – научу тебя супчик варить.
— Это зачем, мам? Нет, я не хочу быть поваром, не по мне такое занятие. Лучше я своими делами, мужицкими, заниматься буду.
— Мужицкими делами ты занимайся, сколько влезет, но суп готовить я тебя всё равно научу. Видишь, как вышло: мать слегла – и сидим мы теперь голодные.
— Чем мне тебя накормить, мам? Может, яичницу сделать?
— Принеси-ка мне кастрюлю со щами, я понюхаю – если не скисли они, то лучше щец мне разогрей.
Витя послушно принёс кастрюлю.
— Хорошие щи! – заключила мать. – Вполне сгодятся. А хлеб у нас есть?
— Кусочек вчерашнего остался.
— Что ж ты за хлебом вчера не сходил? Сегодня же воскресенье, магазин не работает.
— Даже не подумал я про хлеб, мам. Целый день вчера рядом с тобой просидел.
— Ох, а я вчера была так плоха, так плоха, что тоже не подумала в магазин тебя отправить, - закатила глаза мать. – Хотя… хотя сегодня мне ничуть не лучше, чем вчера. Ох, Витенька, только бы мне хуже не стало, я ведь и так из последних сил держусь…
Витя с недоверием посмотрел на мать, выглядела она вполне неплохо, и её жалобы на то, что она «совсем плоха», вызывали у него сомнения.
— Мам, а с моим супом что делать? – опустив голову спросил Витя.
— Вылить! Что с ним ещё можно делать? Такую гадость даже Бобик есть не станет – там же сплошная соль.
— Может, всё-таки поест?
— Ну, отнеси, попробуй. Может, оценит он твоё творение.
— Мам, я не виноват, - стал оправдываться Витя. – Ну, переборщил с солью, но я же первый раз готовил…
— Ладно, иди, - махнула рукой мать. – Курицу только жалко, столько мяса ты загубил. Витя расстроенно потащил кастрюлю с супом во двор. На душе было погано — и к Тосе не уехал, и суп испортил. Пёс, как и прогнозировала мать, есть Витин суп наотрез отказался, лишь только выбрал куски мяса покрупнее.
Витя накормил мать щами, немного поработал во дворе и спустя два часа вернулся в дом.
Мать, услышав, что Витя вошёл в дом, сразу позвала его.
— Сынок, — сказала она капризным голосом. — Не наелась я этими пустыми щами, если бы я их хотя бы с хлебушком ела. А так, что там хлеба было – всего один кусочек…
— Мам, я могу только яичницу сделать.
— Ну, давай хоть яичницу, не помирать же с голоду.
Витя налил в сковороду масла, разбил пять яиц – для себя и для матери. Только он поставил сковороду на печь, услышал, как в дом кто-то вошёл, и отправился встречать гостей.
Пришла соседка, справлялась о здоровье матери. Витя заверил, что матери гораздо лучше, во всяком случае, ему самому так казалось.
Вернувшись в кухню, Витя почувствовал, что пахнет горелым и сразу снял сковороду с печи.
— Мам, похоже, яичница пригорела! – сказал он виновато. – Я даже не могу отодрать её от сковороды.
Мать закрыла глаза и откинулась на подушку.
— Всё, — сказала она трагически. — Я поняла. Ты решил меня уморить голодом, чтоб не мешала тебе с Тосей миловаться.
— Мам, не говори так! – вспыхнул Витя. – Я старался, правда старался, если бы соседка не отвлекла, ели бы мы с тобой вкусную яичницу.
Мать открыла глаза, поморгала.
— Ох, Витька, Витька... Какой же ты у меня беспомощный без женской руки. И как ты в армии-то служил, там же сами всё готовили?
— В армии повара готовили, — буркнул Витя. — А мы только чистили картошку.
— Ну, хоть картошку чистить научился, — вздохнула мать. — Вари картошку, будем картошку есть с соленьями. Чувствую, что ничем другим накормить ты меня не сможешь.
Витя вздохнул и покорно отправился на кухню.
За окном стемнело. Витя, чистя картошку, посмотрел в ту сторону, где было Заречье и подумал: «Тося, подожди ещё немного, я обязательно приеду. Как только матери полегчает – я сразу к тебе».