Людмила Фёдоровна позвонила в четверг, в два часа дня. Я стояла за кассой, пробивала кому-то овсянку и кефир. Телефон вибрировал в кармане фартука. Я извинилась перед покупателем, отошла на шаг и взяла трубку.
– Виктория Андреевна, вам нужно подойти. Сегодня. Это важно.
Людмила Фёдоровна — воспитатель старшей группы. Женщина спокойная, из тех, кто двадцать лет работает с детьми и голос не повышает никогда. Но тут голос был другой. Не строгий — неловкий. Как будто ей было стыдно за то, что она собиралась мне сказать.
Я отпросилась на полчаса раньше. Минус триста рублей из дневной выручки — у нас почасовая. Побежала в садик. Глеба забрала из группы, посадила на скамейку в раздевалке с яблоком, сама зашла к Людмиле Фёдоровне.
Она сидела за столом, на котором стояла коробка с пластилином и лежал журнал посещений. Рядом — вторая воспитательница, Оксана Ивановна, молодая, лет тридцати. Смотрела в пол.
– Виктория Андреевна, – начала Людмила Фёдоровна. – Сегодня у нас была сюжетная игра. «Семья». Дети распределяют роли — мама, папа, дети. Играют, как дома.
Я кивнула. Знаю эту игру. Глеб любит играть в «папу».
– Глеб взял роль папы. Сначала всё было нормально — кормил куклу, возил на машинке. А потом стал кричать на «маму». Это была Полина Смирнова, она играла маму. Глеб кричал: «Где деньги? Куда ты всё потратила? Ты не умеешь считать!» Полина заплакала. Глеб остановился, потом сказал: «Ну всё, я поехал к тёте». И ушёл в другой угол.
Оксана Ивановна подняла глаза. Опустила снова.
– Дети спросили — к какой тёте, – продолжила Людмила Фёдоровна. – И Глеб сказал: «К тёте Алёне. Папа всегда к ней уезжает, когда покричит. А мама потом плачет на кухне».
Она замолчала. Я тоже. В раздевалке за дверью Глеб хрустел яблоком.
Шесть лет мы женаты. Шесть лет я держу это всё внутри. Скандалы начались на втором году — когда родился Глеб и я ушла в декрет. Денис зарабатывает восемьдесят пять тысяч. Хорошие деньги. На семью отдаёт тридцать. Тридцать тысяч — на жену, на сына, на квартиру, на еду, на всё. Я спрашивала, куда остальные. Он говорил — кредит за машину, бензин, обеды на работе, спортзал. Я считала — не сходилось. Но я бухгалтер магазина, не семьи. Мне не показывали.
Три-четыре раза в неделю — крик. Из-за денег. Всегда из-за денег. «Почему так много на продукты?» — а я покупаю курицу, макароны, молоко, Глебу творожки по акции. «Почему счёт за свет такой?» — а мы живём в квартире, в ней есть лампочки. «Зачем Глебу новые ботинки?» — а старые ему жмут, нога выросла на полтора размера.
Он кричит — я молчу. Он кричит громче — я молчу тише. Он кричит так, что Глеб прибегает из комнаты и встаёт в дверях, — и тогда Денис замолкает. Берёт ключи и уезжает. На два часа, на три, на четыре. Говорит — «проветриться». Возвращается спокойный, иногда с виноватым лицом, иногда без.
Я думала, Глеб не слышит. Его комната через стену, дверь закрыта, мультики включены. Я думала — не слышит.
А он считал. Как я — алименты в той, другой истории. Он считал, запоминал и потом проиграл это в садике, слово в слово. «Где деньги? Ты не умеешь считать!» Это Денис. Это его фраза. Точная. Моему сыну пять лет, и он знает наизусть текст отцовского крика.
– Виктория Андреевна, – сказала Людмила Фёдоровна, – я обязана вам сказать. Если подобное повторится, я буду вынуждена зафиксировать. Вы понимаете.
Я поняла. Зафиксировать — значит докладная. Докладная — значит опека. Опека — значит проверка, акт, комиссия, чужие люди в моей квартире, чужие глаза в моём холодильнике.
– Я разберусь, – сказала я.
Она кивнула. Не поверила, но кивнула. Я забрала Глеба и пошла домой.
Он шёл рядом, держал меня за руку и рассказывал про жука, которого нашёл на площадке. Я слушала и не слышала. В голове крутилось: «К тёте Алёне. Папа всегда к ней уезжает».
Тётя Алёна. Я знала это имя. Коллега Дениса, из отдела логистики. Он упоминал её пару раз — «Алёна подвезла», «с Алёной задержались на совещании». Я не придавала значения. Совещания, подвезла, нормально. У меня тоже коллеги есть.
Но Глеб сказал «к тёте Алёне». И сказал «всегда».
Я уложила Глеба в девять. Сел засыпать быстро — устал. Я подождала, пока дыхание выровняется. Потом взяла Денисов планшет с тумбочки. Он оставляет его дома, когда уезжает на работу. Пароль я знала — дата рождения Глеба, шесть цифр. Он не менял его три года.
Открыла банковское приложение. Сбербанк, основная карта. История о��ераций. Я бухгалтер — я умею читать выписки.
Алёна Сергеевна К. Переводы. Я начала считать.
Январь — двенадцать тысяч, тремя частями. Февраль — восемнадцать. Март — четырнадцать. Апрель — двадцать две. Май — тридцать одна. Июнь — девятнадцать. Итого за полгода — сто шестнадцать тысяч.
Но это только переводы. Я пролистала дальше. Рестораны. «Токио», «Вилка-Ложка», «Тратториа». Каждую неделю. Суммы — от двух до пяти тысяч. За полгода — ещё пятьдесят три тысячи.
Букет. «Флора-сервис». Раз в месяц. Три-четыре тысячи. За полгода — двадцать одна.
Ювелирный, март. Двадцать четыре тысячи. Что это — кольцо? Серьги?
Итого. Я сложила на калькуляторе. Двести четырнадцать тысяч. За шесть месяцев. На семью — тридцать в месяц, сто восемьдесят за полгода. На Алёну — двести четырнадцать. Больше, чем на жену и сына.
Мне дают тридцать. И кричат, что я не умею считать.
Я сделала скриншоты. Все. Каждый перевод, каждый ресторан, каждый букет. Ювелирный. Распечатала на работе на следующий день — двенадцать листов. Сложила в файл. Файл убрала в сумку.
Два дня я ходила с этим файлом. На работу, с работы, в садик за Глебом, домой. Денис приходил вечером, ужинал, смотрел телефон. Я смотрела на него и видела цифры. Двести четырнадцать тысяч. Это два года садика. Это зимняя куртка Глебу, которую я покупала на распродаже за три тысячи вместо восьми. Это мои колготки по сто двадцать рублей, потому что на нормальные жалко. Это сапоги, которым четвёртый год и которые я отнесла в ремонт уже дважды.
В субботу вечером Глеб заснул рано. Я достала файл из сумки и положила на кухонный стол. Двенадцать листов, распечатка к распечатке.
Денис сидел на диване, смотрел футбол. Я позвала его на кухню.
– Сядь.
Он сел. Посмотрел на листы. Потом на меня.
– Это что?
– Это твои переводы Алёне Сергеевне. За полгода. Хочешь — считай сам. Я уже посчитала.
Он побледнел. Не как в кино — медленно, от подбородка к вискам. Как будто кровь отхлынула по расписанию.
– Откуда–
– Из твоего приложения. Ты три года не менял пароль.
– Ты лазила в мой телефон?
– Я лазила в семейный бюджет. Который ты тратишь не на семью.
Он начал говорить. Что Алёна — просто подруга. Что переводы — долг, она занимала. Что рестораны — рабочие обеды. Что ювелирный — это подарок маме. Его маме. На день рождения. В марте. У его мамы день рождения в октябре.
– Денис, – сказала я. – Глеб играл в садике в «семью». Кричал на девочку: «Где деньги? Ты не умеешь считать!» А потом сказал: «Я поехал к тёте Алёне». При всей группе. При воспитателях. Людмила Фёдоровна вызвала меня и сказала, что если повторится — зафиксирует. Ты знаешь, что это значит? Опека. К нам придёт опека, потому что наш сын играет в твои скандалы.
Он молчал. Смотрел на распечатки.
– Двести четырнадцать тысяч, – сказала я. – За полгода. Мне ты даёшь тридцать в месяц и кричишь, что я не умею считать. Глебу ботинки жмут — ты спрашиваешь, зачем ему новые. А ей — двадцать четыре тысячи в ювелирном.
Я встала. Собрала листы обратно в файл.
– Выбирай. Или Алёна — или мы. У тебя ночь. Утром скажешь.
И ушла в комнату. Легла рядом с Глебом. Он спал, подложив ладонь под щёку. Ресницы длинные, как у Дениса. Я лежала и слушала, как за стеной муж ходит по кухне. Туда, обратно. Туда, обратно. Шлёпанцы по линолеуму — шлёп, шлёп, шлёп.
Не спала до четырёх. Потом провалилась.
Утром он сидел на кухне. Глаза красные. Телефон на столе. Открыт на переписке. Последнее сообщение — его, Алёне: «Нам надо прекратить. У меня семья. Прости».
– Я выбрал, – сказал он.
Я посмотрела на экран. Потом на него. Потом снова на экран. Алёна не ответила. Или он удалил её ответ.
– При мне напиши ещё раз, – сказала я.
Он взял телефон. Написал. Я видела буквы. «Алёна, между нами всё. Не звони и не пиши. Это окончательно». Отправил. Потом удалил её номер. Потом заблокировал.
Я кивнула. Не сказала «спасибо». Не обняла. Просто кивнула и пошла варить Глебу кашу.
Прошёл месяц. Денис теперь отдаёт на семью шестьдесят тысяч. Не кричит. Приходит вовремя. Купил Глебу ботинки — сам, без напоминания.
Но я не верю. Просыпаюсь ночью и проверяю — дома ли он. Слушаю, не разговаривает ли шёпотом в ванной. Смотрю на его лицо, когда он берёт телефон — не изменилось ли.
Глеб на прошлой неделе снова играл в «семью» в садике. Людмила Фёдоровна рассказала — на этот раз просто варил кашу кукле и возил на машинке. Не кричал. Но в конце игры всё равно сказал Полине: «Я поеду ненадолго. Скоро вернусь». И ушёл в другой угол.
Он всё ещё играет по-старому.
Подруга говорит — молодец, за ночь мозги вправила. Мама говорит — нельзя ультиматумами, мужика надо держать по-другому. Сестра сказала: «Он выбрал, потому что ты поймала. Не потому что любит».
Я не знаю. Может, сестра права. Может, он просто испугался распечаток. Может, завтра заведёт новую симку и новую Алёну. И снова будет кричать, что денег нет.
А может, он правда выбрал.
Я перегнула с ультиматумом за одну ночь? Или правильно сделала?
***
Вас заинтересует: