— Глеб, привет. Я понимаю, что это дико неудобно, но подруга не пришла, а меня вызвали на срочную операцию. Киру одну не оставить. Посиди с ней, а? Я тебя очень прошу, — голос Иры в трубке дрожал где-то на грани паники и усталости, от которой уже нет сил даже на приличные оправдания.
Глеб вздохнул так, что динамик телефона, кажется, покрылся инеем. Полгода отношений, и вот она — проверка боем. «Посиди с ребенком». Звучит безобидно, пока не вспомнишь, что ребенок этот смотрит на тебя, как на таракана, случайно заползшего на их идеально чистую кухню. Взгляд у Киры был не детский. Слишком взрослый, слишком оценивающий. Так смотрят старушки на лавочках или следователи.
— Ладно, — выдохнул он, мысленно прощаясь с вечером, который планировал провести под сериал и пиво.
— Спасибо тебе огромное. Ключ под ковриком. Она умница, не шалит. Я постараюсь быстро вернуться.
====
Ключ под ковриком нашелся сразу. Старый, поцарапанный, с брелоком в виде пластикового зайца. Глеб сунул его в замок, толкнул дверь и сразу попал в запах гречневой каши и еще чего-то неуловимо домашнего, отчего у него самого, выросшего в общаге и промучившегося три года в бездетном браке, защемило под ложечкой. Ностальгия, чтоб ее.
Кира сидела за столом. Маленькая, остроносая, в огромном синем свитере с оленем, который сползал с плеча, открывая худую ключицу. Темные волосы лезли в глаза, но она их не убирала, просто смотрела сквозь эту темную завесу на вошедшего Глеба.
— Привет, — Глеб постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. Улыбка вышла кривой, будто он пытался подружиться с диким енотом. — Я Глеб. Мы виделись, помнишь?
Кира молча кивнула. Один раз. Коротко. Взгляд серых глаз прошелся по его куртке, остановился на засаленном рукаве, которым он вечно терся о стол в кафе, поднялся к щетине и снова уткнулся в учебник.
— Мама сказала, ты будешь поздно, — сказала она голосом уставшей учительницы. — Я уроки делаю.
— Ясно, — Глеб почувствовал себя лишним. Он повесил куртку на крючок, прошел в комнату и плюхнулся на диван. Телефон тупил, новости бесили. Из комнаты Киры доносилось тиканье часов и шелест страниц.
Прошло полчаса. Тишина стала невыносимой. Глеб заглянул в комнату. Кира старательно выводила буквы в прописи. На полке над столом он заметил сломанный игрушечный кораблик. Пластмассовая мачта была отломана и примотана синей изолентой. Кораблик выглядел несчастным.
— Чего пишешь? — спросил он, кивая на тетрадь.
— Русский, — буркнула Кира, не поднимая головы.
— А, ну давай, помогу, — Глеб сел рядом. — Тут запятая нужна, между прочим.
— Я знаю. Уже поставила, — Кира подняла на него глаза. В них читалась легкая брезгливость. — Ты просто не видел.
Глеб хмыкнул. «Ну и характер».
— Слушай, — он решил сменить тактику. — Давай пиццу закажем? Ты какую любишь? С ананасами? Все дети любят с ананасами.
— Я не ем пиццу, — отрезала Кира. — Мама сама готовит.
— Ну мамы дома нет, — резонно заметил Глеб. — А есть хочешь?
— Хочу, — нехотя призналась Кира. — Но мама оставила суп.
Глеб заглянул в холодильник. Там, в кастрюльке, сиротливо замер куриный суп с вермишелью. Глеб вздохнул, поставил его греться. Пока он возился с плитой, Кира наблюдала за ним. Не враждебно, но внимательно. Будто запоминала каждое движение.
— А почему мачта сломана? — спросил Глеб, кивая на кораблик.
Кира помолчала. Потом тихо сказала:
— Папа уронил. Когда уходил.
Глеб поперхнулся воздухом. Вот так, просто. В лоб. Он не знал, что на это ответить. Сказать «ой, прости» — глупо. Сказать «ничего, починим» — пошло. Он просто молча разлил суп по тарелкам.
Ели молча. Кира аккуратно вылавливала вермишелинки. Глеб смотрел на ее макушку и думал о том, что его собственная жизнь — просто цирк. Развод, отсутствие детей, попытки найти уют в чужих квартирах и внезапно — вот это: суп, тишина и девочка с корабликом, которую надо развлекать.
====
После ужина Кира ушла в комнату и включила телевизор. Глеб мыл посуду, стараясь не греметь. Из комнаты доносились звуки какого-то старого фильма про животных. Он вытер руки, заглянул к ней. Кира сидела на ковре, обняв коленки, и смотрела, как спасают бездомного пса.
— Хороший фильм? — спросил Глеб.
— Нормальный, — буркнула Кира.
Глеб присел на диван. С экрана на него смотрели преданные собачьи глаза. Он вдруг почувствовал странную усталость. Не физическую, а какую-то душевную. От этого разговора, от попыток пробиться через колючую проволоку детского недоверия.
— А почему ты на меня так смотришь? — вдруг спросила Кира, не поворачивая головы.
— Как?
— Как на задачу. Сложную и неинтересную.
Глеб опешил. Она что, мысли читает?
— Да нет, — соврал он. — Просто думаю, как с тобой разговаривать. Ты не очень-то разговорчивая.
— А зачем? — Кира повернулась. — Ты пришел, потому что мама попросила. Посидишь и уйдешь. Зачем нам разговаривать?
Логика восьмилетнего ребенка была убийственной. Глеб открыл рот, чтобы возразить, но не нашелся. Она была права. Он здесь временно. Как и все предыдущие.
— Ладно, — он развел руками. — Тогда просто посмотрим кино.
Кира кивнула и снова уставилась в экран. Глеб тоже уставился. Где-то на середине фильма он почувствовал, что в комнате стало тихо. Слишком тихо. Он глянул на Киру. Она сидела все так же, обняв коленки, но плечи ее мелко вздрагивали.
— Ты чего? — он подошел ближе. — Плачешь? Из-за собаки?
Кира мотнула головой. Но когда она подняла лицо, Глеб увидел, что оно не просто мокрое от слез, а какое-то... красное. Щеки пылали, глаза блестели не от влаги, а от жара.
— Ты чего? — он присел на корточки.
— Голова болит, — прошептала Кира. — И горло. Еще когда суп ела, уже болело. Я маме не сказала, она бы на работу не пошла.
Глеб приложил ладонь к ее лбу. Температура была дикая. У него внутри все оборвалось. Паника, холодная и липкая, поползла от затылка вниз.
— Где у вас аптечка? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Кира махнула рукой в сторону шкафа. Глеб рванул туда, распахнул дверцы, вывалил на пол половину содержимого. Градусник нашелся быстро. Он сунул его Кире, сам схватил телефон. Ира не брала трубку. Раз, два, три. Тишина. Потом пришло сообщение: «Операция. Все норм?»
«Норм?!» — мысленно заорал Глеб. Он глянул на градусник. 39.2.
— Черт, — выдохнул он.
Кира смотрела на него испуганно. Впервые за вечер в ее глазах не было той взрослой оценки. Был просто страх маленькой девочки.
— Мама придет? — спросила она тихо.
— Скоро, — соврал Глеб. — Ложись.
Он нашел в аптечке детский нурофен, прочитал инструкцию три раза, налил воды. Кира послушно выпила, даже не поморщившись. Глеб укрыл ее пледом. Она закрыла глаза, но он видел, что она не спит. Дышит тяжело, с хрипом.
Глеб сидел рядом на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на часы. Минуты тянулись, как жвачка. Он слушал ее дыхание и боялся, что оно прервется. Идиотский страх, но от этого не менее реальный. Он вспомнил, как в детстве сам боялся засыпать при высокой температуре, думал, что умрет во сне. Наверное, и она боится.
— Дядя Глеб, — вдруг позвала она шепотом.
— Что?
— А ты уйдешь?
— Нет, — сказал он твердо. — Никуда я не уйду.
— А папа тоже обещал, — голос Киры задрожал. — Он сказал, что починит кораблик. И не починил. И ушел.
Глеб сжал зубы. Он вдруг ясно, до боли, понял, что весь ее колючий взгляд, вся эта стена — это не вредность. Это защита. Она просто ждала, когда и он уйдет.
====
Кира уснула. Дыхание стало ровнее. Глеб проверил лоб — температура спала, но все еще была высокой. Он тихонько поднялся, прошел на кухню. На столе все еще стояла его кружка с холодным чаем. На полке сиротливо лежал тот самый сломанный кораблик.
Глеб взял его в руки. Пластмасса, дешевая краска, кривая мачта, замотанная синей изолентой. Он вспомнил, как в детстве сам чинил игрушки. Соседский мальчишка, у которого был настоящий отец, научил его клеить модели. Глеб порылся в ящиках. Нашел старый клей «Момент», кусачки, кусок тонкой проволоки.
Он сел за стол и начал колдовать. Проволока пошла на новую мачту. Вместо изоленты он аккуратно примотал ее нитками, промазал клеем. Парус он сделал из куска белого пластикового пакета, который нашелся в том же ящике. Получилось криво, по-домашнему, но крепко.
Он возился, наверное, час. За этим занятием его и застала Ира. Она тихо вошла, увидела спящую Киру на диване, потом заглянула на кухню. Глеб сидел с корабликом в руках, перепачканный клеем, и дул на свежую мачту.
Она замерла в дверях. Глеб поднял голову.
— Температура была, — сказал он хрипло. — 39.2. Я дал нурофен. Сейчас спит.
Ира молча подошла, села рядом. Она не спрашивала, почему он возится с игрушкой. Она все поняла. Просто взяла его свободную руку в свою. Рука у нее была холодная, пахла больницей.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Я не знал, где у вас аптечка. Но нашел, — сказал Глеб, чувствуя себя ужасно неловко. — И суп мы ели. Она не хотела пиццу.
— Я знаю, — Ира улыбнулась устало. — Она у меня... осторожная.
— Да нет, — Глеб посмотрел на кораблик. — Она... она просто ждет. Ждет, когда я уйду.
Ира ничего не сказала. Она только сильнее сжала его руку.
Они сидели так минут десять. Потом из комнаты послышался шорох.
— Мама? — позвала Кира сонно.
Ира встала и пошла к ней. Глеб остался на кухне. Он слышал, как они шепчутся. Потом шаги. Кира появилась в дверях кухни, закутанная в плед. Волосы спутались, глаза все еще блестели. Она посмотрела на Глеба, потом на стол. На кораблик.
Она подошла ближе. Взяла игрушку в руки. Покрутила, потрогала новую мачту, парус из пакета. Потом подняла на Глеба свои огромные серые глаза.
В них больше не было настороженности. Было что-то другое. Удивление. И робкая, неуверенная надежда.
— Это ты сделал? — спросила она.
— Ага, — тихо сказал Глеб. — Кривовато, конечно. Но держится крепко.
Кира молчала долго. Глеб уже начал думать, что она сейчас скажет какую-нибудь гадость. Но она вдруг прижала кораблик к груди, к своему синему свитеру с оленем.
И тихо, почти беззвучно, сказала:
— А я думала, ты тоже уйдешь, как папа.
В комнате повисла тишина. Ира замерла за спиной у Киры, прижав ладонь ко рту. Глеб смотрел на эту маленькую фигурку с корабликом в руках, на ее спутанные волосы, на этого дурацкого оленя, и чувствовал, как в груди разливается что-то горячее и совершенно незнакомое. То, чего он не чувствовал никогда. Ни к бывшей жене, ни к другим женщинам. Он не знал, как это называется. Наверное, это и было то самое чувство, когда ты перестаешь быть чужим.
Он встал, подошел к Кире, присел перед ней на корточки.
— Ну, я не уйду, — сказал он тихо. — Если ты, конечно, не против.
Кира шмыгнула носом, посмотрела на маму, потом снова на Глеба.
— А ты завтра придешь? — спросила она.
— Приду, — сказал Глеб.
— И кораблик будем запускать? В луже?
— В луже так в луже, — засмеялся он. — Главное, чтоб мачта не отвалилась.
Кира улыбнулась. Впервые за весь вечер. Улыбка у нее в этот раз была совсем не колючая.
====
Ира проводила Глеба до двери. В прихожей было темно.
—Глеб, прости меня. Я не должна была так подставлять тебя. И за слова Киры тоже. Она маленькая, не понимает.
— Тсс, — он приложил палец к ее губам. — Все нормально. Иди к ней.
Он натянул куртку. Засаленный рукав привычно скользнул по косяку.
— Глеб, — снова окликнула она, когда он уже открыл дверь.
Он обернулся.
— А ты правда придешь завтра?
Глеб посмотрел в глубину квартиры, туда, где на кухне горел свет и маленькая девочка в синем свитере, наверное, снова рассматривала починенный кораблик.
— Правда, — сказал он.
Дверь за ним закрылась. На лестничной клетке было холодно и тихо. Глеб спускался пешком, не стал вызывать лифт. До дома добрался быстро и сел около телевизора.
В кармане завибрировал телефон. Ира прислала фото: Кира спит, обняв кораблик. Подпись: «Спасибо тебе. За все». Глеб долго смотрел на экран. Потом убрал телефон в карман. Завтра нужно будет купить нормальный клей. И какой-нибудь конструктор. На всякий случай. Чтоб было что чинить.
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать: