«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 33
Мы садимся в машину, я завожу мотор, и мы трогаемся с места, оставляя позади дымящиеся развалины. Всю дорогу домой, чтобы хоть как-то отвлечь Лену от тяжелых, мрачных мыслей, которые, я уверена, роятся в ее голове, рассказываю ей о знакомстве с местным участковым. О том, какой он необычный, искренний, как краснел и смущался, как обещал помочь, несмотря на равнодушие начальства. Говорю, что готов реально помогать в расследовании, не для галочки, только надо будет завтра подъехать в участок и ответить на несколько вопросов официально.
Лена слушает меня молча, рассеянно, грустно глядя перед собой на убегающую ленту дороги. Близняшка от всего пережитого явно впала в глубокое депрессивное состояние, из которого так просто не выйти. Я понимаю это и замолкаю, перестаю донимать своими рассказами, даю ей возможность побыть в тишине с собственными мыслями. Но неожиданно, спустя несколько минут молчания, она сама нарушает тишину и говорит, что я поступила совершенно правильно, обратившись к полиции и поговорив с участковым.
В ее голосе не слышу больше ни прежней надрывной грусти, ни плаксивых, истеричных ноток, которые прорывались раньше. Значит, воля у моей Лены и характер никуда не подевались, значит, справится. Она благополучно пережила острый шок, когда увидела пожар и потеряла сознание, и теперь снова понемногу обретает почву под ногами, крепнет духом. Умница моя, молодец, я в ней никогда не сомневалась!
Приезжаем домой, в наш большой родительский особняк. Вхожу и кратко, без лишних эмоций, рассказываю родителям, что случилось, стараясь смягчить детали, чтобы не пугать их еще больше. После традиционных маминых ахов и охов, всплескивания руками, причитаний «как же так, господи», и нервного, сдавленного покашливания отца, который всегда так делает, когда волнуется, я веду Лену на свою половину дома, чтобы она была под моим присмотром.
Мы по очереди принимаем душ, смывая с себя липкий запах гари, копоть и усталость, и отправляем всю одежду в стирку – горничная помогает с этим, молча кивая и понимающе вздыхая. Затем я буквально силой, без разговоров, заставляю Лену выпить таблетку легкого снотворного, которое у меня есть с собой, и укладываю ее спать. Она тут же отключается, проваливается в сон, положив рядом с подушкой свой мобильный телефон, словно боится пропустить важный звонок.
«Ничего, Лена, – думаю, осторожно поправляя одеяло, укрывая ее плечи, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. – Я тебя в обиду никому не дам. Ни тебя, ни Катю. Обязательно найду того, кто это устроил, кто посмел поджечь твой дом, и лично, своими руками, оторву ему причиндалы, чего бы мне это ни стоило!»
В том, что это все подстроил Аристов, который разбил жизнь сестре, у меня нет ни малейших сомнений. Кто же еще? Это он таким изощренным, подлым способом отомстил Лене за ее неожиданный визит к нему, за то, что посмела прийти и требовать справедливости для их общей дочери. Решил запугать, уничтожить последнее, что у нее было, показать свою власть и безнаказанность. Ну ничего, господин Аристов, посмотрим, кто кого.
Боевой настрой, кипящая внутри ярость наводят меня на мысль, что надо немедленно найти в интернете телефон этого участкового, Оболенского. Благо, полиция, как правило, не скрывает номера участковых, не засекречивает их, чтобы те были доступны местным жителям в любое время суток, если случится беда. Достаю смартфон, захожу в поисковик, набираю название поселка и отделение полиции. Через несколько минут нахожу нужный номер с пометкой «участковый уполномоченный», записываю его в блокнот и в гаджет, чтобы не потерять.
В этот самый момент на смартфон приходит короткое сообщение от папы. Он вообще первый придумал в нашем большом доме общаться таким современным способом, чтобы не кричать через комнаты и не бегать по лестницам. «Зайди в кабинет. Срочно», – гласит его лаконичное послание, и по тону чувствую, что разговор будет серьезный. Отправляюсь к нему немедленно, пока Лена спит и ничего не слышит.
Отец сидит в своем любимом кожаном кресле, насупленный и мрачный, как старый филин на ветке, нахохлившийся от холода. Перед ним на столе чашка остывшего чая. Он поднимает на меня глаза и жестом указывает на стул напротив. Просит подробно, без утайки, рассказать, почему во всем доме с нашим возвращением устойчиво запахло гарью, въедливым дымом, который, кажется, пропитал даже стены.
«На шашлыки ездили, что ли? – задает он вопрос с иронией, от которой у меня мгновенно сжимаются губы в тонкую линию от едва сдерживаемого раздражения. – Или решили костер развести на заднем дворе?» Сидит он тут, в своем роскошном кабинете, понимаешь ли, в обнимку со своими миллионами, с толстыми папками документов, с картинами на стенах, с антиквариатом на полках, в полном покое и безопасности, а там, у простых людей, дома дотла сгорают, жизни рушатся! Но я молчу, потому что папа не виноват в том, что случилось, он просто не знает всей правды. Придется рассказать.
Выдала ему по полной, выплеснула всё, что накопилось на душе за этот ужасный день. Каюсь теперь, конечно, зря так грубо, не сдержалась. Он ведь хоть и не родной мне отец по крови, но за все эти годы ни разу, ни единым словом или взглядом не намекнул, что я приемная, что не его родная дочь. Потому сначала я наговорила дерзостей, выплеснула раздражение и злость, накопившуюся за день, а потом сама же поникла, устыдилась своего поведения. Пар выпустила, выдохнула, извинилась искренне. Хорошо, он у меня отходчивый, зла не держит, понимает, что дочь не со зла, а от переживаний.
Также рассказываю ему подробно, как познакомилась на пепелище с этим странным участковым, с Оболенским. Какой он необычный, застенчивый, как краснел и смущался, как обещал помочь, несмотря на равнодушие начальства. Узнать у него ничего толкового, по сути, не вышло, поскольку офицер и сам знает лишь крупицы информации, обрывки фактов: точно установлено, что домик подожгли посредством бутылки с зажигательной смесью. А кто именно это сделал – неизвестно, мотивы тоже туманны, только догадки.
– Светлана, послушай меня внимательно, – говорит отец, и голос его звучит необычно серьезно, даже сурово. – Вам с Леной теперь нужно быть предельно осторожными, особенно учитывая, что мы ничего толком не знаем о противнике. Тот человек или группа людей, кто стоит за похищением Кати и за этим поджогом, явно не остановится перед более серьезным преступлением, если почувствует угрозу или если его планы пойдут не так.
– Думаешь, он попытается убить Лену? – внутри у меня всё холодеет от одного этого слова, от одной мысли, что кто-то может поднять руку на мою сестру. – Или, может быть, меня?
– Возможно, – отец хмурится, теребя в пальцах авторучку. – И даже более чем. Но ты пойми главное, дочка: покушаться, скорее всего, станут на неё, как на главную свидетельницу и мать ребенка, а достанется в итоге тебе. Потому что ты рядом, защищаешь её, залезла в это дело с головой.
– И что ты предлагаешь? – вспыхиваю снова, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение против его взрослой, осторожной логики. – Запереть сестру в подвале, как узницу? Или, может быть, приставишь к нам круглосуточную охрану с автоматами? Так нам всё это не нужно, мы не президенты и не олигархи, чтобы жить за забором с вооруженной охраной!
– Перестань ёрничать и паясничать, – обрывает меня отец, и в его голосе звучат металлические нотки, которые слышу крайне редко. – Я такого не говорил и не предлагал. Не передергивай мои слова.
– Знаешь что, папочка, – я придвигаюсь ближе к его столу, почти вплотную, заглядывая в глаза. – Ты, может быть, еще не осознал до конца весь масштаб трагедии. Эти ироды сестру мою родную ребенка лишили, племянницу похитили. Ты не видел эту девочку, Катю, и возможно, тебе до её судьбы нет никакого дела, она тебе чужая. Но для меня она – родная кровь, частичка Лены, и вообще, просто маленький ребенок, которому сейчас страшно и плохо. Она милая, добрая и очень умненькая малышка, и я костьми лягу, зубами глотку перегрызу любому, кто встанет на пути, а её верну домой, чего бы мне это ни стоило!
– Не надо костьми, дочь, – отец через силу, с заметным трудом, но все же улыбается мне, и в этом вижу гордость за мой характер и решимость. – Я помогу тебе, чем смогу. Только не лезь на рожон, действуй с умом.
– Тогда, раз ты такой умный и решительный, – говорю я, – найди мне сотовый телефон этого старшего лейтенанта Оболенского. Не участковый пункт, а личный мобильный номер. Хочу с ним связаться напрямую.
Могла бы, конечно, постараться сама найти, но во мне сейчас говорит не столько практическая необходимость, сколько чисто женское упрямство и желание проверить отца. Согласился помогать? Вот и докажи на деле, что можешь, а не просто воздух сотрясаешь.
Отец в ответ на эту мою новую, очередную дерзость только улыбается широко, по-доброму, качает головой. А чего ему злиться, в самом деле? Я же характером вся в него, не в маму ни капельки. Она у нас спокойная, уравновешенная, всегда всё обдумает, семь раз отмерит, прежде чем сказать. Папа другой, он у нас огонь, холерик. Мыслит четко, быстро, схватывает на лету, хотя периодически сам же и закипает, искрит эмоциями, если что-то идет не так. Вот я и взяла от природы эти черты, весь его темперамент.
Эдуард Валентинович, не мешкая ни секунды, берёт смартфон, находит нужный контакт в записной книжке, звонит кому-то из своих многочисленных знакомых в структурах. Коротко переговаривается, согласно кивает, записывает продиктованные цифры на листок бумаги и протягивает мне через стол. Рукой показывает небрежный жест: «Ступай, мол, давай, у меня еще разговор по работе намечается, не мешай». Киваю согласно, шепчу искреннее «спасибо» и тихо выскальзываю за дверь, бесшумно прикрывая ее за собой.
Иду в свои апартаменты, открываю дверь и вижу: Лена уже очнулась, в себя пришла, сидит на кровати, поджав ноги, и безучастно глядит в одну точку на стене, как настоящая сомнамбула, как лунатик, который бродит во сне.
– Чего не спишь, горемычная моя? – спрашиваю её как можно мягче, шутливо-ласково, чтобы не спугнуть это хрупкое равновесие. – Я же тебе снотворное дала, спать велела.
– У меня теперь ничего нет, Катя, – отвечает Лена тихо, но с таким невыносимым, щемящим надрывом в голосе, что у меня сердце буквально кровью обливается от дикой, всепоглощающей жалости к ней. Сажусь рядом на кровать, беру её за руку, сжимаю холодные пальцы в своих ладонях. – Совсем ничего. Ни дочери моей любимой, ни дома, ни денег, ни работы, ни будущего. Пустота. И этот зверь, Аристов, ходит где-то на свободе и, наверное, радуется, что мне так больно…
– Не убивайся ты так, прошу тебя, – говорю я, стараясь изо всех сил добавить в свой голос побольше позитива и уверенности, хотя самой хочется разрыдаться в голос вместе с ней. – Слышишь? Катю мы обязательно найдем и вернем домой, целую и невредимую. Все остальное – дом, вещи, деньги – купим, заработаем, восстановим. Не в этом счастье. А бывшему твоему шефу, Аристову, жизнь в самом скором времени мёдом перестанет казаться, зуб даю. Устроим ему весёлую жизнь по полной программе, вот увидишь, такое устроим, что мало не покажется!
Лена молчит, глядя на меня, но, кажется, мои увещевания понемногу начинают действовать, пробивают броню отчаяния. Почти насильно, мягко, но настойчиво, снова укладываю её в постель, поправляю подушку, укрываю одеялом и буквально приказываю уснуть, закрыть глаза и ни о чем плохом не думать. Ложусь рядом с ней на край и начинаю тихо, монотонно болтать о всякой ерунде, вспоминать своё детство, смешные истории из школы. Мама, когда я сама долго не могла сомкнуть глаз от страха или переживаний, всегда так делала – говорила, говорила, пока я не проваливалась в сон. Пока рассказываю, вижу краем глаза, что Лена наконец-то уснула, дыхание стало ровным и глубоким.
Я замолкаю, но сон ко мне самой не идет, хоть ты тресни. Лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок, в полумрак комнаты, и думаю, думаю без остановки. Зачем Аристову понадобилось совершать такой гнусный, подлый поступок? Ну хорошо, Лена его, допустим, выбесила до предела тем, что пришла к нему на работу, при всех устроила скандал, обвинила в похищении собственной дочери.
Это удар по репутации, по самолюбию. Но разве это адекватный повод сжигать её дом дотла, лишать последнего пристанища? Конечно, если бывший шеф был абсолютно уверен, что Кати в том доме физически нет и быть не может, что ребенок надежно спрятан… «Стоп! – внезапно приходит в голову нечто вроде озарения. – Пожарные ведь сказали, со слов каких-то соседей или случайных свидетелей, что поджигатели сначала долго крутились вокруг, заглядывали в окна и убедились в отсутствии дома людей. Что девочки там точно нет, они прекрасно знали заранее. Значит, проверяли не Катю, а не вернулась ли сама хозяйка, не ночует ли сегодня в доме. И, убедившись, что Лены тоже нет, спокойно осуществили свой план».
Выходит, все-таки это Аристов организовал, больше некому, других врагов с такими мотивами у Лены просто нет! Только мотивы эти мне совершенно непонятны, не укладываются в голове. Ладно, украл ребенка. Допустим, зачем-то он это сделал. Если не хочет, чтобы Лена искала дочь, и девочка ему зачем-то нужна, то почему не проще и не логичнее было бы тогда избавиться от самой Лены?..
Страшное слово «убить» с трудом укладывается в голове, но мысль уже закралась. Да, но в таком случае проще и надежнее было бы запереть окна и дверь снаружи, когда сестра останется ночью одна в доме, а потом поджечь – и никаких концов. У меня мурашки бегут по коже от этого чудовищного, леденящего душу предположения. Если они так не сделали, не пошли на прямое убийство, значит, логика у преступников какая-то другая. Им нужна живая Лена? Или они просто запугивают? Или это предупреждение, чтобы она не совалась, не искала Катю, не ходила к Аристову на работу? Ох, Аристов! Какой же ты все-таки мутный, скользкий и опасный тип! Что у тебя в голове, какие планы?
МОИ КНИГИ ТАКЖЕ МОЖНО ПРОЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:
- Второй дзен-канал