«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 32
…тут такая сложившаяся система, с которой практически невозможно бороться в одиночку. Даже если ваша сестра прямо сейчас, не отходя от этого пепелища, сядет и напишет официальное заявление с требованием найти виновных, то его, скорее всего…
Он делает долгую паузу, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать лишнего, но при этом донести до меня горькую правду.
– В общем, пожарные тоже не станут утверждать в итоговом заключении, что имел место быть умышленный поджог с применением зажигательной смеси. Им просто не захочется возиться с лишними бумажками, проводить дополнительные, более сложные и дорогостоящие экспертизы, ездить на допросы, тратить свое личное время. Напишут стандартно, шаблонно: «короткое замыкание электропроводки», ветхая, мол, была она, или «неосторожное обращение с огнем неустановленного лица» – и дело с концом. Списать все на случайность проще всего.
– Токсичное отношение к частной собственности граждан. Не находите? – спрашиваю я с откровенной, даже немного злой язвительностью в голосе, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение против всей этой равнодушной системы, против чиновников в погонах, которым наплевать на простых людей.
– Нахожу, – отвечает он коротко, но в этом коротком слове звучит столько искренней, выстраданной горечи и разочарования, что это мгновенно вызывает во мне новую, совершенно неожиданную волну интереса к этому человеку и… кажется, даже зачатков уважения к нему, несмотря на его беспомощность перед системой. Я буквально кожей ощущаю: говорит он абсолютно честно, без казенной фальши, без желания выслужиться или понравиться. – Но ничего не могу с этим поделать, хоть тресни, хоть головой об стену бейся.
Он горько усмехается, качает головой и отводит взгляд в сторону догорающих головешек, словно ища у них поддержки.
– Пробовал уже однажды бороться за справедливость, – продолжает он тише. – Кроме выговора от собственного начальства за излишнюю инициативу ничего не получил. Пару лет назад здесь, в соседнем поселке, случай был просто вопиющий, показательный до безобразия. Два «иностранных специалиста» из Средней Азии по пьянке дачу сожгли дотла, видимо, не справились с мангалом или с сигаретой уснули – и все вспыхнуло как спичка. Хоть и были они вдрабадан, но успели удрать. Нашли по свежим следам. Задержали. Мне сверху, из района, приказали: отпустить их немедленно, дело замять, не выносить сор из избы, не создавать прецедент.
– Блатные, значит, были те специалисты? – удивляюсь я такой циничной постановке вопроса, приподнимая бровь.
– Типа того, – усмехается Оболенский невесело, даже зло, и в его серых глазах мелькает что-то похожее на отвращение к самому факту этой истории. – Они как раз строили большой двухэтажный дом одному местному чиновнику из районной администрации, довольно высокопоставленному, хотя формально числились в другом месте, а там рабочая сила была позарез нужна, чтобы социальный объект в срок сдать, к приезду какого-то проверяющего из области. Не сажать же их в таком случае, не срывать планы начальства.
– Понятно… – протягиваю задумчиво, переваривая услышанное и примеряя эту историю к нашей ситуации. – И часто у вас такое?
– Чаще, чем хотелось бы, – вздыхает он. – Удивляюсь иногда сам себе, как я до сих пор работаю в таких условиях, как не уволился. Сплошной компромисс с собственной совестью, знаете ли. Каждый день выбираешь между тем, как правильно по закону, и как «надо» по звонку, – признается Оболенский и снова отводит взгляд в сторону догорающих головешек, которые все еще слабо тлеют, источая горький запах гари. – Честно скажу вам, Светлана: третий год уже думаю подать рапорт об отставке. Иногда по ночам не спится – лежишь и думаешь, зачем я здесь, кому нужна моя работа, кому от нее польза, если каждое нормальное решение приходится продавливать с боем.
– И что же вас удерживает? – спрашиваю с неподдельным, искренним любопытством, внимательно разглядывая его профиль, прямую осанку, сжимающие папку руки.
– Люди, – отвечает он просто, без всякого пафоса, без рисовки, так, как говорят самую главную правду. – Не начальство, не коллеги по отделу, с которыми отношения сложные, а именно местные жители, простые люди из этих шести населенных пунктов. Они в большинстве своем очень добрые, уважительные, доверчивые, порой как дети. Встречаются, конечно, всякие – и пьющие, и буйные, и неадекватные, но таких, по счастью, меньшинство. А большинство – это простые, работящие люди, бабушки, молодые семьи, которые хотят справедливости, хотят просто жить спокойно, работать на своих огородах, растить детей и ничего не бояться, когда стемнеет. Ради них, честно говоря, и служу, ради их спокойствия и веры в то, что закон хоть что-то значит.
Он замолкает, словно сказал что-то сокровенное, чего не стоило говорить постороннему человеку.
– Простите, – спохватывается старлей и заметно заминается, словно испугался своей откровенности. – Разговорился я что-то с вами не по уставу, не по регламенту. Обычно я не такой болтливый, честное слово.
– Всё в полном порядке, – мягко говорю, чувствуя, как моя первоначальная неприязнь и настороженность тают с каждой минутой, с каждым его словом и эмоцией на симпатичном лице. – Мне действительно очень интересно то, что вы рассказываете. Это не просто служебная формальность, живая жизнь. – Я смотрю на Оболенского прямо и открыто и позволяю себе легкую, чуть заметную, но искреннюю улыбку.
– Правда? – переспрашивает он и вдруг глядит на меня как-то по-особенному. Не сразу могу определить природу этого. Смотрит не так, как представитель органов правопорядка на гражданку, пострадавшую при пожаре, не как участковый на свидетельницу. А совсем иначе… как обычный мужчина на красивую, интересную женщину, которая ему неожиданно и сильно понравилась, в которой он почувствовал родственную душу.
Ого! Вот это да! Меня это неожиданное открытие слегка ошарашивает, даже бросает в легкий жар. Стоит только осознать это, как сама бросаю на офицера уже более заинтересованный, изучающий, чуть удивленный взгляд, оценивая его уже в новом качестве. Он это мгновенно замечает, буквально кожей чувствует, и тут же сильно смущается, как мальчишка. Даже краснеет, румянец проступает на гладко выбритых щеках выше линии скул, добирается до ушей. Такой забавный, честное слово, такой живой и настоящий, не то что напыщенные столичные мажоры, к которым я привыкла.
– Если нужно, – говорю, нарушая возникшую напряженную, но приятную паузу, – мы можем приехать завтра к вам в участок или куда скажете для дачи официальных показаний и подачи заявления. Или вы к нам? Лена пока не в состоянии самостоятельно передвигаться, сама видите, в каком она состоянии.
– Да, это было бы… замечательно, если вы сможете приехать, – выдавливает из себя старлей, и голос его звучит глуховато и сдавленно, потому что он по-прежнему не в силах поднять на меня глаза, рассматривает свою кожаную папку, ботинки, траву под ногами, дымящиеся головешки вдалеке, от которых до нас доносится жар, – что угодно, лишь бы не встречаться со мной взглядом, чтобы не выдать своего смущения.
– Тогда до завтра? Во сколько вам было бы удобно? И куда именно подъехать?
– До свидания, Светлана, – отвечает он, мельком взглянув на меня и снова отводя взгляд, теребя застежку на папке. – Я позвоню вам, согласуем время.
– Хорошо, тогда записывайте мой номер.
Улыбаюсь ему на прощание еще раз, чуть шире, и в ответ Оболенский снова заливается краской, как подросток на первом свидании. Вот уж не думала, не гадала, что в полиции, в этой суровой структуре могут встречаться такие уникальные экземпляры, живые, неиспорченные, искренние люди, способные краснеть от взгляда понравившейся женщины.
Он, наконец, решительно разворачивается и уходит в сторону пожарных, которые все еще копошатся у обгоревшего остова дома, разбирают завалы, поливают тлеющие угли. Я смотрю ему вслед, на его прямую, подтянутую спину, на аккуратную, ладно сидящую форму, на то, как он уверенно, без лишней суеты, подходит к пожарным, что-то спрашивает, кивает, и чувствую, как внутри шевелится что-то теплое, давно забытое, почти утраченное за годы столичной жизни и неудачных отношений.
Слишком давно я не встречала таких мужчин. Или, может быть, просто не замечала их раньше, проходила мимо, занятая своими проблемами и амбициями. А тут, на пепелище, среди горя и слез, возник он – участковый Оболенский. Странно устроена жизнь.
После того, как офицер ушёл и его стройная, подтянутая фигура скрылась за пожарной машиной, переключаю всё своё внимание на Лену. Она понемногу приходит в себя, возвращается из того странного, оцепенелого состояния, в которое погрузилась после обморока. Медленно приподнимается, садится на траве, легонько мотает головой из стороны в сторону, словно пытается прогнать какое-то навязчивое, мучительное видение, тяжелый сон. Только не получится, сестрёнка. Это не сон, а суровая, жестокая реальность, от которой не убежать и не проснуться.
Воздух вокруг нас насквозь пропах гарью и горелым деревом, этот запах липнет к коже, как масляная пленка, проникает в каждую пору, въедается в волосы, в каждую ниточку одежды, пропитывает все вокруг горькой, удушливой горечью. Я слишком хорошо знаю этот запах, поскольку в детстве, когда мы были совсем маленькими, очень любила смотреть, как папа жарит шашлыки на природе. У нас тогда не было огромного особняка с прислугой, и готовкой на открытом воздухе он занимался, когда мы выбирались куда-то с друзьями на пикник, на берег реки или в лес. Тогда этот запах ассоциировался с радостью, с выходным днем, с вкусной едой и семейным счастьем. Теперь же он навсегда, кажется, свяжется в памяти с пепелищем, с разрушенной жизнью сестры, с черными обгоревшими досками, которые еще недавно были стенами ее скромного убежища.
– Что случилось? – Лена растерянно оглядывается по сторонам, моргая, словно не понимая, где находится и как сюда попала. – Я, кажется, потеряла сознание, да? Голова кружится и в ушах звон.
– Ты отключилась, сестрёнка, – отвечаю как можно спокойнее, хотя внутри все кипит от злости на того, кто это сделал. – Просто упала в траву и лежала без чувств. Минут пять, наверное. Я испугалась, если честно.
– А, ну да… теперь вспоминаю, – говорит она тихо, и я вижу, как в ее глазах постепенно проступает осознание произошедшего. Она вспоминает события, которые привели ее к этому внезапному беспамятству. Вижу, как начинает мелко-мелко дрожать ее подбородок, как подергиваются уголки губ. Сейчас опять расплачется, и остановить этот поток будет невозможно.
– Не вздумай раскисать снова, – требую от нее жестко, даже, может быть, слишком резко, но по-другому нельзя. С ней сейчас нужно именно так – твердо, уверенно, без сюсюканья, иначе она утонет в жалости к самой себе. – Ничего страшного, в сущности, не случилось. Подумаешь, дачный домишко, старая развалюха! Мы построим тебе новый, большой, светлый и очень красивый дом, какой ты захочешь. Деньги у меня есть, на целых два шикарных коттеджа за глаза хватит, еще и останется!
Лена смотрит на меня долгим, внимательным взглядом, и на ее лице появляется кислая, вымученная улыбка – невеселая, но благодарная. Помогаю ей подняться с травы, отряхиваю от налипших травинок и мелкого мусора, который принес ветер с пожарища.
– Прости, Света, но я такие дорогие подарки ни от кого принимать не хочу и не буду, – говорит она твердо, и я вижу, как буквально на глазах преображается ее лицо. На смену той растерянной, заплаканной, испуганной девушке, которая только что лежала без чувств у меня на коленях, приходит серьезная и даже немного решительная, волевая молодая женщина. В ней просыпается тот самый стержень, который всегда в ней был, но который временно согнулся под грузом обстоятельств, а теперь выпрямился обратно.
– Разве я, как родная сестра, не могу тебе сделать такой подарок от чистого сердца? – спрашиваю, заглядывая в глаза. – Кому, как не мне, тебе помогать?
– Можешь, конечно, имеешь полное право, – кивает Лена, поправляя спутанные волосы. – Но не возьму, и не уговаривай. Сама должна, понимаешь? Своим горбом, своим трудом. Иначе так до самой старости и просижу на чужих хлебах, на шее у родни, на подачках. Ведь эти деньги, что у тебя, они родительские, верно? Их мама с папой заработали? Не ты.
– Да, – признаю я, потому что врать сестре бессмысленно, она всегда чувствует фальшь.
– Вот видишь, – Лена вздыхает, но в этом вздохе уже нет прежней безнадежности. – Тебе дали, ты и распоряжайся, трать на себя, на свое будущее. А я уж как-нибудь сама. Ладно, поехали. Нам тут больше делать нечего. Вещи наши с Катей, которые тут оставались на лето, все сгорели, даже сумки не спаслись. Если ты не против, я хотела бы как можно скорее вернуться к тебе домой и закрыться ото всех.
– Да, конечно, поехали немедленно!
МОИ КНИГИ ТАКЖЕ МОЖНО ПРОЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:
- Второй дзен-канал