РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Первые дни в новом доме тянулись медленно, как патока из опрокинутого горшка.
Анфиса вставала затемно, раньше всех, чтобы успеть затопить печь, сготовить завтрак, подоить корову — свою работу она знала хорошо. Но здесь всё было чужое: корова чужая, печь чужая, ухваты не там лежат, вода не так пахнет.
Матрена поначалу молчала.
Только поглядывала искоса — тяжело, исподлобья, будто ждала, когда сноха ошибется. И Анфиса ошибалась. То дров не так наколет, то подойник не туда поставит, то хлеб в печи чуть перестоит.
— Не так, — говорила Матрена и молча переделывала.
Без слов, без крика, без скандала. Но от этого молчаливого исправления было еще страшнее. Анфиса чувствовала себя нашкодившей девчонкой, которую терпят, но не принимают.
Однажды утром она замесила тесто, как учила мать: теплое молоко, яйца, соль, мука горкой. Поставила в печь, следила, не отходила. А когда достала — каравай вышел пышный, румяный, душистый. Анфиса обрадовалась, поставила на стол.
Матрена подошла, взяла хлеб в руки, повертела, понюхала.
— Хорош, — сказала она и положила обратно.
Всего одно слово, но Анфиса чуть не расплакалась от радости. Первая похвала. Первый знак, что она не совсем чужая.
Но через час, когда Анфиса ушла во двор, Матрена переставила хлеб на другую полку и свой, вчерашний, положила сверху. Как будто хотела стереть следы Анфисиной работы.
Ипат ничего не замечал.
Он ходил счастливый, улыбался всем, обнимал жену при матери, чем вызывал у той новый приступ молчаливой злости.
— Ты чего, мама? — спросил он однажды за ужином. — Аль не рада, что я женился?
— Рада, сынок, — ответила Матрена, глядя в тарелку. — Очень рада.
Ипат поверил. А Анфиса — нет.
На покос Анфиса вырвалась как на праздник. Поле, солнце, вольный ветер — здесь она была собой, здесь не надо было оглядываться на свекровь, бояться лишнего слова, лишнего движения.
Настя уже ждала. Подбежала, обняла крепко.
— Ну как ты, Аниска? Как там свекровь?
— Молчит, — ответила Анфиса. — Терпит пока. Переделывает всё за мной.
— Ой, мамочки, — покачала головой Настя. — Это похуже крику будет. Молчаливая злость — она, знаешь, глубже сидит.
— Знаю, — вздохнула Анфиса. — А Ипат ничего не видит. Счастливый ходит.
— А ты?
— А я... не знаю, Насть. Страшно мне. Днем еще ничего — работа, заботы. А ночью лежу и думаю: надолго ли ее молчания хватит? Что потом будет?
Они сели в тени под ракитой, глядя на поле, где работали люди. Солнце пекло, кузнечики стрекотали, пахло нагретой травой.
— А мельник? — вдруг спросила Настя. — Слышала про него?
Анфиса вздрогнула:
— Нет. А что?
— Говорят, с лица спал, почернел весь. Работает на мельнице день и ночь, домой только ночевать приходит. Люди видели: ночью на мельнице свет горит, один сидит, не спит.
Анфиса молчала, теребя травинку. Сердце сжалось.
— И еще говорят, — продолжала Настя, — что он к Марфе той больше не ездит. Совсем перестал. Видно, завязал с прошлой жизнью.
— А мне-то что? — тихо сказала Анфиса. — Я замужем.
— А то, что любит он тебя, — прямо сказала Настя. — По-настоящему любит, Аниска. Не как вещь, а по-человечески. А ты его отвергла.
— Не могла я с ним, Насть, — Анфиса подняла глаза, полные слез. — Понимаешь, не могла. Страшно было. И сейчас страшно, когда о нем думаю. Но Ипат — он свой. Он добрый. Он меня любит.
— Любит, — согласилась Настя. — Только слабый он, Аниска. Слабее тебя. Слабее матери. Ты с ним намучаешься.
— Может, и намучаюсь, — ответила Анфиса. — Но это мой выбор.
Они помолчали. Где-то за рекой запел жаворонок, залился, рассыпался трелью.
— А ты, Насть, — спросила Анфиса. — Ты как? Про тебя чего слышно?
— А что про меня? — усмехнулась Настя. — Живу помаленьку. Прохор в город уехал, на заработки. Говорят, там остался, женился на городской. Так что мой Прохор — тю-тю.
— Жалко, — сказала Анфиса.
— Не жалко, — отрезала Настя. — Значит, не судьба. Значит, другой будет.
Она встала, отряхнула подол:
— Пойдем, Аниска. Работа ждет. А вечером, если хочешь, приходи на речку. Посидим.
— Приду, — пообещала Анфиса.
****
Вечером, когда стемнело и звезды зажглись одна за другой, Анфиса сидела на крыльце свекровкиного дома. Ипат пришел с работы усталый, но счастливый, сел рядом, обнял за плечи.
— Ты чего тут одна? — спросил он. — Иди в избу, там мать пироги испекла.
— Посижу еще, — ответила Анфиса. — Воздухом подышу.
Ипат вздохнул, прижал ее крепче.
— Анфисушка... ты прости меня, если что не так.
Я понимаю, с матерью трудно. Но она отойдет, привыкнет. Ты только потерпи.
— Потерплю, — сказала Анфиса. — А ты... ты заступаться будешь, если что?
— Буду, — твердо сказал Ипат. — Я же обещал.
Он поцеловал ее в висок и ушел в избу. А Анфиса осталась сидеть, глядя на звезды.
И вдруг из открытого окна донеслось:
— Дурак ты, Ипат! — шипела Матрена. — Женился на нищенке, еще и радуется!
Она тебя объест, обнесет, из дома выживет! А ты и уши развесил!
— Мама, — глухо отвечал Ипат. — Не надо так. Она хорошая.
— Хорошая! — Матрена фыркнула. — Хороших не бывает. Все бабы одинаковые. Помяни мое слово — еще наплачешься с ней.
Анфиса замерла, слушая. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я заступлюсь за нее, — сказал Ипат, но голос его звучал неуверенно.
— Заступись, — усмехнулась Матрена. — Посмотрим, как ты заступишься, когда она меня со свету сживать начнет.
— Она не такая.
— Все они такие, — отрезала Матрена.
Разговор стих.
Анфиса сидела на крыльце, и слезы текли по щекам. Она знала, что так и будет. Знала, но надеялась, что Ипат сможет защитить.
А он не сможет. Уже не смог.
В Сосновке, на мельнице, Аким работал не покладая рук.
С утра до ночи, а иногда и ночью при свете фонарей — чинил механизмы, перебирал зерно, считал мешки. Работа заглушала боль, не давала думать.
Приказчик удивлялся:
— Аким Саввич, вы бы отдохнули. Нельзя ж так.
— Надо, — коротко отвечал Аким и продолжал работать.
Домой он приходил затемно, когда Машенька уже спала. Садился у ее кроватки, смотрел на спящую дочку, гладил светлые волосики. И единственное тепло, которое осталось в его жизни, было здесь — в этой маленькой ладошке, сжимающей его палец.
Он знал, что Анфиса живет за рекой, у свекрови. Слышал от людей, что Матрена ее не жалует, что Ипат слаб, что Анфиса плачет по ночам. И сердце разрывалось от желания помочь, защитить, забрать.
Но не мог. Она выбрала другого. Она ушла.
Оставалось только работать. Мешки с зерном, жернова, приводные ремни — вот теперь его жизнь. И маленькая Машенька, которая ждет его по вечерам.
— Ничего, дочка, — шептал он, глядя на спящую. — Вырастешь, всё поймешь. А я... я буду рядом. Всегда.
И снова уходил на мельницу. Потому что там, в грохоте механизмов, не было места для боли.
Через неделю до Акима дошли новые слухи. Маланья, конечно, постаралась — прибежала запыхавшаяся, глаза горят.
— Аким Саввич! Аким Саввич! А вы знаете? Анфиска-то Маслова у свекрови мучается! Та ее со свету сживает, Ипат молчит, девка плачет, люди видели!
Аким замер. Рука, державшая лопату для зерна, дрогнула.
— Откуда знаешь? — спросил он глухо.
— Люди говорят! — затараторила Маланья. — Настя, подружка ее, рассказывала.
Говорит, Анфиса в поле плакала, жаловалась. Мол, свекровь за нее всё переделывает, слова не говорит, а глазами так и сверлит. И Ипат молчит, боится мать ослушаться.
Аким молчал. Смотрел куда-то в сторону, и лицо его было непроницаемо.
— Аким Саввич... — начала Маланья.
— Ступай, — оборвал он. — Спасибо за вести.
Маланья ушла, обиженная, что не удалось побольше поболтать. А Аkim остался один.
Он стоял посреди мельницы, среди грохота и пыли, и чувствовал, как в груди поднимается что-то темное, тяжелое. Злость? Обида? Боль?
Она выбрала не его. Она выбрала слабого, который не может защитить. И теперь мучается. А он, сильный, богатый, любящий, — стоит здесь и ничего не может сделать.
— Господи, — прошептал он. — За что?
Ответа не было.
Он взял лопату и снова принялся за работу. Только теперь каждый удар лопаты о зерно отдавался болью в сердце.
А за рекой, в доме Матрены, Анфиса лежала на новой постели рядом с мужем и смотрела в темноту. Ипат спал, усталый после работы, и даже во сне улыбался. А она не спала.
Думала о том, что выбрала. О том, что ждет впереди. О том, что, может быть, ошиблась.
Но обратного пути не было.
Только вперед. Только через боль. Только через слезы.
И она пойдет. Потому что так решила.
****
Воскресенье выдалось тихим и солнечным. После обедни, когда отзвонили колокола и народ разошелся по домам, Анфиса почувствовала, как сильно ей не хватает подруги. Две недели взаперти, две недели под неусыпным оком свекрови — и ни одного доброго слова, ни одного разговора по душам.
Ипат сидел за столом, доедал щи. Анфиса подсела к нему, тронула за рукав:
— Ипат... я сегодня к Настьке схожу. На речку. Посидим немного, поговорим. Я ведь с самой свадьбы никуда не выходила, кроме поля.
Ипат поднял на нее глаза — добрые, но уже с какой-то новой, появившейся после женитьбы усталостью.
— Сходи, — сказал он. — Конечно, сходи. Только к вечеру ворочайся, мать не любит, когда допоздна гуляют.
Анфиса обрадовалась, чмокнула его в щеку и побежала в горницу — переодеться. Надела чистое платье, повязала новый платок, взяла узелок с гостинцем для Насти. Легко, почти вприпрыжку вышла во двор.
И столкнулась с Матреной.
Свекровь стояла у колодца с коромыслом — только воды набрала. Увидела Анфису — и вся подобралась, как кошка перед прыжком.
— Куда это ты нарядилась? — спросила она. Голос тихий, но в тишине этой звенела сталь.
— Я к подруге, маменька, — ответила Анфиса, стараясь говорить спокойно. — К Насте. На речку. Я с самой свадьбы никуда не выходила, только в поле.
— Подруге? — Матрена поставила ведро, уперла руки в бока.
— Какие подруги, замужняя баба? Ты что, девка бесхвостая? Замуж вышла — про подруг забудь. У тебя теперь муж, дом, хозяйство. Марш в избу, делами займись!
— Маменька, — Анфиса сглотнула, чувствуя, как поднимается в груди обида, — я только на часок. Ипат разрешил.
— Ипат? — Матрена усмехнулась. — Ипат у меня спросить должен, а не ты у него.
Он еще маменькин сынок, а не твой муж. Я здесь хозяйка!
Анфиса сделала шаг к калитке:
— Я быстро, маменька. Честное слово, быстро.
— Ах ты вертихвостка! — взвилась Матрена. — Отбегала своё! Замуж вышла — сиди дома! Нечего по улицам шастать, людей смешить!
Она рванула вперед, схватила Анфису за плечо и с силой толкнула обратно к крыльцу. Анфиса не ожидала такой ярости — нога подвернулась, она потеряла равновесие и со всего маха рухнула на ступеньку крыльца.
Больно ударилась коленом, ободрала ладонь о шершавое дерево.
Из глаз брызнули слезы — не столько от боли, сколько от унижения.
На шум выскочил Ипат. Увидел жену на крыльце, мать с перекошенным лицом — замер на мгновение.
— Ты чего, мама? — спросил он. — Зачем Анфису толкать?
— Толкать? — Матрена всплеснула руками.
— Я ее толкаю? Да она сама упала, неуклюжая!
А ты лучше за своей проходимкой следи! Какие гулянки? Какие подруги? Я замуж выходила — три года из дома не выходила, свекрови в глаза глядела, а не по подружкам шастала!
Ипат перевел взгляд на Анфису. Та сидела на ступеньке, поджимая ушибленную ногу, и смотрела на него с такой надеждой, с такой мольбой... Скажи он сейчас слово — и она встанет, и пойдет, и никто не посмеет остановить.
Но Ипат молчал. Стоял, переминался с ноги на ногу, и молчал.
— Иди в избу, — сказал он наконец тихо. — Мать права. Сиди дома. Я у тебя есть, муж твой. Чего тебе подруги?
Анфиса смотрела на него и не верила. Это тот самый человек, который обещал заступиться? Который клялся, что не даст в обиду?
Она поднялась, потирая ушибленное колено, и молча пошла в дом. Проходя мимо Ипата, взглянула на него — и в глазах ее была такая горечь, что он опустил голову.
Матрена стояла у колодца, довольно усмехаясь. Победа осталась за ней.
В избе Анфиса села на лавку, уставилась в одну точку. Колено ныло, ладонь саднила, но боль эта была ничто по сравнению с тем, что творилось в душе.
Она вспоминала, как Ипат стоял на пороге — высокий, сильный, красивый — и молчал. Как смотрел на мать, а не на нее. Как сказал: «Мать права».
Мать права.
Значит, все его слова — ложь? И про любовь ложь, и про защиту ложь, и про город, про новую жизнь — ложь?
Вошла Матрена. Прошла мимо, даже не взглянув, села за прялку. Зажужжало веретено, запела свою однообразную песню.
— Ничего, — сказала она, не оборачиваясь. — Привыкнешь. Все привыкают. Не ты первая, не ты последняя.
Анфиса молчала.
Смотрела в окно на синее небо, на облака, плывущие куда-то вдаль, туда, где свобода. И думала о том, что, наверное, никогда уже не выйдет за эту калитку просто так, по своей воле.
— А Настьке своей скажи, — добавила Матрена, — чтоб не ждала. Не придешь ты больше.
Веретено жужжало, пряжа вилась, и в этом монотонном звуке тонули последние надежды.
А Настя ждала. Сидела под старой ивой у реки, смотрела на дорогу и ждала. Солнце поднялось высоко, потом начало клониться к закату, а Анфиса все не шла.
— Обещала же, — шептала Настя. — Обещала.
Она просидела до самых сумерек, пока не зажглись первые звезды. Потом встала, отряхнула подол и пошла домой. Сердце ныло — чуяло недоброе.
Наутро она узнала от соседок: Матрена Анфису во дворе повалила, Ипат за мать вступился, сидит теперь девка взаперти. Глаза, говорят, заплаканные, на люди не кажет.
— Ох, Аниска, — прошептала Настя. — Что же это ты наделала? За кого пошла?
В Сосновке слухи долетели быстро. Маланья, конечно, постаралась. Прибежала на мельницу, затараторила:
— Аким Саввич! Аким Саввич! А вы знаете, что там у Масловых-то? Матрена Анфису повалила, Ипат молчит, девка плачет, взаперти сидит! Вот дела-а!
Аким стоял у жернова, смахивал муку с рукава. При этих словах рука его замерла.
— Взаперти? — переспросил он глухо.
— Взаперти! — подтвердила Маланья. — Говорят, Матрена сказала: никуда не пущу, сиди дома. А Ипат и слова поперек не сказал! Маменькин сынок, одно слово!
Аким долго молчал. Потом отряхнул руки, снял фартук.
— Ступай, Маланья. Работа у меня.
Маланья ушла, недовольная, что не дали поболтать. А Аким подошел к окну, посмотрел в сторону Заречья. Там, за рекой, за лесами, за полями, сидела сейчас она — одна, обиженная, преданная.
Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Ему хотелось бросить все, сесть на лошадь и поехать туда. Забрать ее. Увести. Защитить.
Но нельзя. Она замужем. Она выбрала другого. А он — чужой.
— Аким Саввич, — окликнул приказчик. — Там зерно подвезли, принимать надо.
Аким обернулся. Лицо его было спокойно, только в глазах горела глухая тоска.
— Иду, — сказал он.
И пошел принимать зерно. Работать. Забываться.
Потому что больше ничего не оставалось.
В доме Матрены было тихо. Ипат сидел за столом, ковырял ложкой в тарелке, не поднимая глаз. Анфиса стояла у печи, делала вид, что занята. Матрена пряла, и жужжание веретена заполняло всю избу.
— Ипат, — тихо позвала Анфиса.
Он поднял голову.
— Чего?
Она посмотрела на него долгим взглядом. Хотела спросить: «Ты помнишь, что обещал? Ты помнишь, как клялся, что заступишься?» Но увидела его глаза — виноватые, затравленные, слабые — и поняла: бесполезно.
— Ничего, — сказала она. — Ешь давай.
Он снова уткнулся в тарелку.
Матрена усмехнулась, но промолчала.
Ночь накрыла деревню темным крылом. Анфиса лежала рядом с Ипатом, смотрела в потолок и чувствовала, как между ними вырастает стена. Первая трещина в их браке, первая кровь, первое предательство.
****
Утром Анфиса встала затемно, как всегда. Затопила печь, подоила корову, сготовила завтрак. Матрена вышла, оглядела все, но переделывать ничего не стала — все было сделано как надо.
— Хорошо, — буркнула она. — Так и держись.
Анфиса кивнула. Слова благодарности застряли в горле.
Ипат ушел на работу, даже не поцеловав ее на прощание. Матрена уселась за прялку.
Анфиса подошла к окну, посмотрела на улицу. Там, за околицей, синел лес, там текла река, там жила Настя. Там была свобода.
Но дорога туда была заказана.
Навсегда.
****
Утро встало серое, дождливое. Небо заволокло тучами, моросил мелкий нудный дождь, и вся деревня будто нахмурилась вместе с Анфисой.
Она поднялась затемно, как всегда, затопила печь, подоила корову, сготовила завтрак. Руки делали привычную работу, а в голове было пусто и холодно.
Матрена вышла к столу, села на своё место — хозяйское, под образами. Ела молча, только поглядывала на сноху тяжёлым взглядом. Анфиса стояла у печи, ждала, когда свекровь доест, чтобы убрать со стола. Сама она есть не могла — кусок в горло не лез.
Ипат вышел позже, хмурый, невыспавшийся. Сел за стол, ложку взял, но тоже почти не ел. Покосился на Анфису, хотел что-то сказать, но встретился взглядом с матерью и промолчал.
— Чего расселась? — вдруг бросила Матрена Анфисе. — В поле идти надо, сено переворачивать. Или думаешь, замуж вышла — так работа на тебя сама сделается?
Анфиса молча взяла платок, накинула на голову, вышла во двор. Дождь моросил, но она даже не заметила. Шла к полю, не разбирая дороги, и только когда ступила в мокрую траву, поняла, что забыла взять грабли.
Вернулась. Матрена стояла на крыльце, смотрела.
— Ноги есть, голова есть, а грабли забыла, — прокомментировала она. — Из ума выжила, что ли?
Анфиса молча взяла грабли и пошла снова. И всю дорогу до поля, всё время, пока работала под моросящим дождём, она думала об одном: как же так вышло? Где тот Ипат, который клялся в любви? Где тот Ипат, который обещал заступиться? Куда он делся?
Дождь усиливался, вода текла за воротник, рубаха промокла насквозь, но Анфиса не уходила. Работала, пока не стемнело. Потому что домой не хотелось.
Вернулась затемно, промокшая до нитки, продрогшая.
Матрена глянула — и хоть бы слово сказала. Сидела за прялкой, жужжала веретеном. Ипат сидел за столом, чинил хомут. Увидел Анфису — встрепенулся, вскочил.
— Ты чего вся мокрая? — спросил он. — Простынешь ведь!
— Ничего, — тихо ответила Анфиса. — Переоденусь.
Она прошла в горницу, переоделась в сухое, вышла. Села на лавку у окна, сложила руки на коленях. Молчала.
Матрена поднялась, пошла на кухню греметь ухватами. Ипат подсел к Анфисе, взял за руку.
— Анфисушка... — начал он. — Ты не серчай на мать. Она старая, ей тяжело. Она привыкла, что она одна хозяйка. А теперь ты... ей трудно.
— Трудно, — повторила Анфиса. — А мне легко?
Ипат вздохнул, опустил глаза.
— Я понимаю. Ты потерпи. Всё наладится.
— Когда? — спросила Анфиса, глядя ему прямо в глаза. — Когда она меня в гроб вгонит? Или когда ты, наконец, за меня заступишься?
— Я заступлюсь, — пробормотал Ипат. — Я же обещал.
— Обещал, — усмехнулась Анфиса. — А вчера что было? Стоял и молчал. А она меня повалила, как собачонку. А ты молчал.
Ипат побледнел:
— Так она же не со зла... Она просто...
— Просто? — перебила Анфиса. — Просто меня повалили на землю, а ты стоял и смотрел. А потом сказал: «Мать права». Это, по-твоему, заступничество?
Ипат молчал. Только желваки ходили на скулах.
— Ты прости, — сказал он наконец. — Я... я не знал, как быть. Она мать. Я не могу против неё.
— Не можешь, — кивнула Анфиса. — Я поняла.
Она поднялась и ушла в горницу. Легла на кровать, отвернулась к стене. Ипат зашёл следом, постоял, потоптался, но ложиться не стал. Вышел обратно.
Анфиса лежала и смотрела в темноту. И впервые за всё время подумала: а может, зря она Акиму отказала? Может, зря не поверила ему?
Но тут же отогнала эту мысль. Выбор сделан. Надо жить с этим выбором.
Дни потянулись один за другим — серые, одинаковые, как грабли в ряду. Утром — работа, днём — работа, вечером — молчаливый ужин и тяжёлый сон. Матрена всё так же косилась, всё так же переделывала Анфисину работу, но уже не молча — комментировала:
— Не так подоила, молоко пеной пошло.
— Не так дрова сложила, сыреть будут.
— Не так хлеб поставила, подгорит.
Анфиса молчала. Делала, как велят. Только с каждым днём всё больше замыкалась в себе, всё реже улыбалась, всё дольше смотрела в одну точку.
Ипат видел это и мучился. По ночам обнимал жену, шептал:
— Анфисушка, ну прости. Ну потерпи. Я что-нибудь придумаю.
— Что ты придумаешь? — спрашивала она.
— Уйдём, — говорил он. — В город уйдём. Как я обещал.
— Когда?
— Скоро. Вот заработаю немного, накоплю — и уйдём.
Анфиса молчала. Она уже не верила. Слишком часто слышала эти слова, слишком часто они оказывались пустыми.
Но деваться было некуда. Надо было жить.
В поле Анфиса встречалась с Настей. Редко, урывками, когда удавалось отпроситься у Матрены. А отпроситься удавалось только если свекровь была в добром расположении духа, что случалось нечасто.
— Ну как ты, Аниска? — спрашивала Настя, оглядывая подругу. — Похудела вон, глаза впали.
— Живу, — отвечала Анфиса. — Как все.
— Врёшь, — качала головой Настя. — Я же вижу. Матрена тебя заездила?
— Заездила, — призналась Анфиса. — Ипат молчит. Дома сижу, как в тюрьме. На люди не выхожу.
— А Ипат что?
— Ипат... — Анфиса горько усмехнулась. — Ипат обещает. Скоро, говорит, уйдём. Накопим — и уйдём. А когда накопим? И куда?
Настя молчала, теребила травинку.
— Ты прости меня, Аниска, — сказала она вдруг. — Я тогда тебя отговаривала от мельника. А теперь думаю: может, зря? Может, с ним лучше было бы?
— Не знаю, Насть, — тихо ответила Анфиса. — Может, лучше. Может, хуже. Не узнаешь теперь.
— А ты не жалеешь?
— Жалею, — прошептала Анфиса. — Каждый день жалею. Только поздно.
Они помолчали. Где-то за рекой пел жаворонок, солнце пригревало, пахло нагретой травой и цветами. А на душе было холодно и темно.
— Ты держись, Аниска, — сказала Настя. — Я с тобой. Если что — приходи, прятать буду.
— Спасибо, Насть, — улыбнулась Анфиса сквозь слёзы. — Только некуда мне идти. Замужем я.
Они обнялись на прощание и разошлись. Каждая к своей работе, к своей жизни.
В Сосновке Аким работал без отдыха. Мельница гудела день и ночь, жернова мололи зерно, пахло мукой и маслом. Он приходил затемно, уходил затемно, и только Машенька ждала его по вечерам.
— Папа пришёл! — кричала она, когда он переступал порог.
И на миг всё становилось легче. Он брал дочку на руки, кружил, целовал в светлую макушку. И думал: вот оно, счастье. Оно здесь, в этих маленьких ручках, в этом звонком смехе.
А ночью, когда Машенька засыпала, он садился у окна и смотрел в сторону Заречья. Там, за рекой, жила она. Та, которую он не смог забыть.
Он не посылал людей узнавать о ней, не слушал сплетен. Не хотел знать. Потому что каждое слово о ней было ножом в сердце.
Но сердце всё равно знало. Чуяло. Болело.
Иногда ему казалось, что он чувствует её боль. Что она там, за рекой, тоже страдает, тоже плачет по ночам. И тогда хотелось бросить всё, сесть на коня и поехать. Забрать. Увезти. Спасти.
Но он не ехал. Не имел права.
Она выбрала другого.
Однажды ночью Анфиса не спала. Лежала рядом с Ипатом, смотрела в потолок и думала. Думала о том, как жить дальше. О том, что ждёт её впереди.
Ипат ворочался, вздыхал — тоже не спал.
— Анфиса, — позвал он шёпотом. — Ты не спишь?
— Нет.
— Я всё думаю... — начал он. — Может, и правда уйдём? В город? Начнём всё сначала?
— А мать? — спросила Анфиса. — Она же не пустит.
— А я не спрошу, — твёрдо сказал Ипат. — В первый раз в жизни не спрошу.
Анфиса повернулась к нему, вгляделась в темноту. Голос у него был решительный, не такой, как всегда.
— Ты правду говоришь? — спросила она. — Или опять обещаешь?
— Правду, — сказал он. — Вот заработаю немного — и уйдём. Я коплю потихоньку. Мать не знает.
Анфиса молчала. Слишком много раз она уже слышала эти слова.
— Ты не веришь? — спросил Ипат
— Не знаю, — честно ответила она. — Хочу верить. Но боязно.
— Верь, — сказал он и обнял её крепко. — Верь, Анфисушка. Я не обману.
Она прижалась к нему, закрыла глаза. И впервые за долгое время ей показалось, что может быть надежда.
А за окном светил месяц, пел соловей, и летняя ночь дышала теплом и тишиной.
Наутро всё было по-старому. Матрена косилась, переделывала, бурчала. Ипат ушёл на работу, поцеловав жену на прощание. Анфиса управлялась по хозяйству, а в голове билась одна мысль: уехать. Вырваться. Начать новую жизнь.
Она не знала, сбудется ли это. Не знала, хватит ли у Ипата смелости. Но надежда — она последней умирает.
И Анфиса надеялась.
. Продолжение следует.
Глава 6