РАССКАЗ. ГЛАВА 6.
Откуда Матрена узнала — Бог весть. Может, соседка подсмотрела, как Ипат тайком откладывал деньги в кубышку.
Может, сама Анфиса словом обмолвилась во сне. А может, просто материнское сердце чует — когда сын задумал неладное.
Вечером, вернувшись с поля, Анфиса застала свекровь не в обычном ее состоянии. Матрена сидела за столом, сложив руки на столешнице, и смотрела на дверь — тяжело, зло, как волчица перед прыжком. Пальцы ее, узловатые от работы, сжимались и разжимались, будто сами по себе.
Ипат вошел следом за Анфисой, усталый, пропыленный. Увидел мать — и замер на пороге. Что-то в ее лице было такое, от чего у него похолодело внутри.
— Мама... — начал он.
— Молчи! — рявкнула Матрена так, что Анфиса вздрогнула. — Молчи, пока не спрашиваю!
Она поднялась из-за стола. Медленно, тяжело, всей своей грузной фигурой нависая над ними. Глаза ее горели недобрым огнем.
— Сыночек, — сказала она тихо, и в этой тишине было страшнее, чем в крике. — Сыночек, что это я слышу? Правду ли люди говорят? Что ты, мой родной, в город собрался? От матери своей собрался?
Ипат побледнел. Открыл рот, но ничего не сказал.
— Молчишь? — Матрена шагнула к нему. — Значит, правда. Мой сын, моя кровиночка, хочет бросить мать ради... — она резко повернулась к Анфисе, — ради этой?
Анфиса отшатнулась, прижалась к косяку.
— Маменька, я...
— Цыц! — заорала Матрена, и голос ее перекрыл всё. — Цыц, змея подколодная! Я знала! Я с первого дня знала, что ты мне сына сгубишь! Что ты его из дома выживешь! Не для тебя я его растила, не для тебя! Двадцать пять лет я на него положила, все жилы вытянула, а ты — раз! — и хочешь забрать?!
— Мама, успокойся, — попытался вставить Ипат, но голос его прозвучал жалко, тонко.
— Успокойся?! — Матрена замахнулась на него, но не ударила — только рука прошла в воздухе. — Ты, неблагодарный! Ты, щенок! Я тебя выкормила, вырастила, хозяйство подняла, а ты — в город?! От матери?! Да как у тебя язык повернулся?!
— Я не... я еще не решил...
— Не решил?! — взвизгнула Матрена. — А деньги копить уже решил?! Думал, мать не узнает?! Думал, слепая я, глухая?!
Она рванула к сундуку, где Ипат прятал кубышку, вытащила, швырнула на пол. Монеты со звоном рассыпались по половицам.
— Вот это, — ткнула она пальцем в рассыпанные деньги, — это ты на дорогу копил? На новую жизнь?
И тут взгляд ее упал на Анфису. И в глазах вспыхнуло такое, от чего у той подкосились ноги.
— Это ты! — закричала Матрена, бросаясь к ней. — Ты его подбила! Ты, змея, гадюка, проходимка бесприданница! Явилась в мой дом, жрешь мой хлеб, спишь под моей крышей и моего же сына против меня настраиваешь?!
Анфиса попятилась, выставив руки:
— Маменька, я ничего не...
— Врешь! — Матрена налетела на нее, вцепилась в волосы — в ту самую густую русую косу, которой Анфиса так гордилась. — Врешь, сволочь!
Анфиса закричала от боли — Матрена рванула так, что голова запрокинулась, и потащила ее за волосы по полу. Коса трещала, клочья волос оставались в свекровкиных руках. Анфиса пыталась вырваться, но сила была неравной.
— Вот тебе! — орала Матрена, мутузя ее свободной рукой по лицу, по голове, куда попало. — Вот тебе, разлучница! Вот тебе, моего сына уводить! Вот тебе, из дома выживать!
Удары сыпались градом. Анфиса закрывала лицо руками, но они били по рукам, по голове, по плечам. Губа рассеклась, из носа потекла кровь. Она упала на пол, пытаясь свернуться в клубок, но Матрена таскала ее за волосы, не давая спрятаться.
— Мама! Мама, перестань! — закричал Ипат, бросаясь к ним.
Но Матрена обернулась к нему — и лицо у нее было перекошено такой яростью, что он отшатнулся.
— А ты молчи! — заорала она. — Ты, тряпка! Ты, слабак! Я тебя родила, я тебя вырастила, а ты — к ней?! Ты мать на нее променять готов?!
Ипат стоял, растерянный, не зная, что делать. Руки его висели плетьми, на глазах выступили слезы. Он смотрел, как мать таскает по полу его жену, как бьет ее, как кровь течет по лицу, — и не мог пошевелиться.
Потому что если он заступится, мать проклянет. Мать выгонит. Мать ляжет и умрет — или сделает вид, что умирает, а вся деревня скажет: "Ипат мать убил". И что тогда?
— Не для тебя родила! — продолжала кричать Матрена, выкручивая Анфисе руки. — Не для тебя! Сволочь ты, а не баба! Чтоб ты сдохла! Чтоб ты провалилась! Чтоб земля тебя не носила!
Она снова замахнулась, но Анфиса, собрав последние силы, рванулась, выскользнула из ее рук, отползла к стене. Села, прижимаясь спиной к холодным бревнам, закрывая голову руками. Лицо у нее было залито кровью, губа разбита, из глаз текли слезы, смешиваясь с кровью.
— Ипат... — прошептала она, глядя на мужа.
Она звала его. Ждала, что он защитит. Ведь обещал же.
Но Ипат стоял, глядя на нее, и в глазах его был только ужас. Ужас перед матерью. Ужас перед выбором. Ужас перед тем, что будет дальше.
— Ипат! — закричала Анфиса отчаянно.
Он вздрогнул, сделал шаг к ней — и остановился. Мать смотрела на него. Ждала, что он выберет.
И Ипат не выдержал.
Он развернулся, выскочил в сени, рванул дверь и выбежал во двор. Бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежал. Заткнул уши руками, чтобы не слышать криков — ни материных, ни жениных. Зажмурился, чтобы не видеть.
Выбежал за околицу, упал в траву, зарылся лицом в землю и завыл — глухо, страшно, по-звериному. В голове билось одно: не могу. Не могу выбирать. Не могу.
****
В избе Матрена, оставшись одна с Анфисой, немного поостыла. Стояла, тяжело дыша, смотрела на сноху, скорчившуюся у стены. Потом плюнула в ее сторону:
— Лежи, падаль. Чтоб ноги твоей больше нигде не было, кроме дома и поля. Забудешь про город. Забудешь, что уйти хотела. А если пикнешь — убью. Поняла?
Анфиса не ответила. Только смотрела на нее опухшими, заплаканными глазами.
Матрена ушла в свою половину, громко хлопнув дверью.
Анфиса осталась одна на холодном полу. Лежала, не в силах подняться. Тело ломило, голова гудела, лицо горело огнем. Губа распухла, из носа все еще сочилась кровь. Но больнее всего было не это. Больнее всего было то, что Ипат ушел. Убежал. Оставил ее одну с этой фурией.
— Господи, — прошептала она разбитыми губами. — За что?
Никто не ответил. Только ветер шумел за окном, да где-то далеко лаяли собаки.
Она кое-как поднялась, держась за стену. Добрела до рукомойника, умылась. Вода обожгла разбитую губу, но Анфиса даже не поморщилась. Посмотрела на себя в маленькое мутное зеркальце — и отшатнулась. На нее смотрела чужая, избитая, опухшая женщина.
— Кто же ты теперь? — прошептала она. — И куда тебе идти?
*****
Ипат вернулся только под утро. В избу вошел тихо, крадучись, как вор. В горнице горела лампадка, Анфиса сидела на лавке — не спала.
Лицо у нее распухло, под глазом наливался синяк, губа была разбита.
Увидел — и замер.
— Анфиса... — прошептал он. — Прости... Я... я не смог...
Она подняла на него глаза. В них не было ненависти, не было злости. Только усталость и пустота.
— Ты ушел, — сказала она тихо. — Ты оставил меня с ней.
— Я не мог, — забормотал он, подходя ближе. — Я не мог, понимаешь? Она же мать! Если бы я заступился, она бы меня прокляла! Она бы... она бы умерла, наверное! А я... я не могу так.
— А меня можно бить? — спросила Анфиса. — Можно таскать за волосы? Можно убить — и ничего?
— Ты не понимаешь, — твердил он. — Ты не знаешь мою мать. Она... она сильная. Если я пойду против нее, она меня из дома выгонит. И что тогда? Куда мы пойдем? Я же обещал, что мы уйдем в город, но надо же подготовиться, накопить...
— Ты всегда будешь копить, — перебила Анфиса. — Всегда будешь готовиться. А она будет меня бить. А ты будешь убегать и затыкать уши.
Ипат заплакал. Упал на колени перед ней, схватил за руки:
— Анфисушка, прости! Я больше не уйду! Я заступлюсь в следующий раз! Честное слово!
— В следующий раз, — повторила Анфиса. — А если она меня убьет в этот следующий раз?
Ипат замолчал. Слезы текли по его щекам, но Анфиса не чувствовала к нему жалости. Только пустоту.
— Ложись спать, — сказала она. — Утро вечера мудренее.
Она поднялась и пошла в горницу. Легла на кровать, отвернулась к стене.
Ипат еще долго сидел на лавке, глядя на лампадку. Потом тоже лег, но не посмел притронуться к жене.
Так и лежали они в одной постели, как чужие. А между ними — пропасть.
****
Утром Матрена вышла как ни в чем не бывало.
Села за стол, поставила перед собой миску, принялась есть. На Анфису даже не взглянула.
Ипат сидел ни жив ни мертв. Анфиса поставила еду на стол и села на свое место — самая дальняя лавка, у печи.
— Чего сидишь? — буркнула Матрена. — Иди корову доить.
Анфиса встала, пошла. На подгибающихся ногах, с трудом переставляя ноющие ноги. Выйдя во двор, она прислонилась к стене хлева и зажмурилась.
Солнце светило ярко, птицы пели, жизнь шла своим чередом. А для Анфисы этот день был похож на все предыдущие — серый, беспросветный, бесконечный.
Она подоила корову, отнесла молоко в дом, убралась, сготовила обед. Работала, как заведенная, не чувствуя боли, не думая ни о чем. Только бы не думать.
Матрена наблюдала за ней краем глаза, но больше не трогала. Свою злость она выплеснула вчера. Сегодня можно было жить дальше.
Ипат ушел в поле. На прощание глянул на жену виновато, но ничего не сказал.
Анфиса осталась одна. В доме, где ее никто не ждал, где ее терпели как неизбежное зло, где муж боялся за нее заступиться.
Она подошла к окну, посмотрела на дорогу. Там, за околицей, была свобода. Там была Настя.
Там была речка, где они сидели с подругой и мечтали о будущем.
Но дорога туда была заказана.
Навсегда.
****
Вечером, когда Ипат вернулся, Анфиса сидела на крыльце. Он подошел, сел рядом, хотел обнять — она отстранилась.
— Не надо, — сказала тихо.
— Анфиса...
— Ты обещал защитить, — сказала она, глядя на закат. — Ты обещал, что не дашь в обиду. А сам убежал и уши заткнул.
— Я испугался, — признался он. — Я всю жизнь ее боюсь. Она мать. Я не могу против нее.
— А против меня можешь, — кивнула Анфиса. — Против меня — легко.
— Что же мне делать? — спросил он отчаянно. — Скажи! Что мне делать?
— Не знаю, — ответила Анфиса. — Ты сам должен знать. Ты муж или кто?
Она поднялась и ушла в избу. А Ипат остался на крыльце, глядя на звезды, и думал. Думал долго, до самого рассвета.
Но так ничего и не придумал.
****
Прошло три недели после того побоища. Три недели, как Анфиса жила в доме свекрови, не смея поднять глаз, не смея слова сказать поперек. Матрена больше не била — видно, насытилась. Но молчаливое презрение было хуже побоев. Каждый взгляд свекрови говорил: ты здесь чужая, ты здесь лишняя, ты здесь никто.
Ипат после того случая ходил сам не свой. По ночам обнимал жену, шептал что-то про прощение, про то, что всё наладится. Но Анфиса молчала. Она уже не верила его словам. Слишком дорого обходилась эта вера.
Однажды утром, когда Матрена ушла к соседке, Анфиса решилась. Подошла к Ипату, тронула за рукав.
— Ипат, — сказала она тихо. — Отпусти меня к отцу. На денёк. Я с самой свадьбы у него не была. Соскучилась.
Ипат посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на вину. Он знал, что мать не отпустит. Знал, что будет скандал. Но увидел лицо жены — измученное, похудевшее, с затаённой болью — и не смог отказать.
— Ладно, — сказал он. — Сходи. Только до вечера воротись, мать не любит, когда допоздна...
— Я помню, — перебила Анфиса.
Она оделась в лучшее, что у неё было — то самое платье, в котором венчалась, — и вышла за калитку. Впервые за много недель она вышла одна. Без свекровиного окрика, без тяжёлого взгляда в спину.
Дорога к отцу шла через поле, потом через перелесок, потом снова полем. Анфиса шла и не узнавала знакомых мест. Всё было такое же, как прежде: рожь колосилась, васильки синели, жаворонки пели.
Но она сама была другой. Словно не Анфиса шла по этой дороге, а чужая, незнакомая женщина.
У околицы родной деревни она остановилась. Сердце забилось часто-часто. Вот она, изба, где прошло её детство. Вот покосившийся плетень, вот старая ракита у калитки. Всё родное, всё своё.
Анфиса толкнула калитку и вошла во двор.
*****
Отец сидел на крыльце, чинил старый хомут. Увидел дочку — и замер. Хомут выпал из рук, покатился по ступенькам.
— Анфиса? — выдохнул он, поднимаясь.
— Батя... — только и смогла сказать она.
И тут же ноги подкосились, и она упала бы, если бы отец не подхватил. Прижал к себе, обнял крепко-крепко, как в детстве. И Анфиса разрыдалась. Всё, что копилось неделями — боль, унижение, страх, обида — выплеснулось слезами на груди отца.
Отец гладил её по голове, по спине, по плечам и чувствовал, как под рукой прощупываются острые лопатки. Похудела, осунулась, почернела лицом.
— Тише, тише, дочка, — бормотал он. — Тише, родная. Всё будет хорошо.
— Не будет, батя! — всхлипывала Анфиса. — Ничего не будет! Она меня убьёт! Она меня со свету сживёт! А он... он молчит... он убегает...
Отец отстранил её чуть-чуть, заглянул в лицо — и отшатнулся. Под левым глазом ещё не до конца сошёл синяк, губа зажила, но остался шрамик. Руки в ссадинах.
— Это что? — спросил он глухо. — Это кто?
— Матрена, — прошептала Анфиса. — За волосы таскала, била. А Ипат убежал, уши заткнул.
Отец побелел. Кулаки сжались сами собой.
— Я пойду, — сказал он. — Я пойду к ним. Я этой змее...
— Не ходи, батя! — Анфиса схватила его за руку. — Не ходи! Хуже будет! Мне же потом... Она меня убьёт, если узнает, что я тебе сказала.
— А что делать? — спросил отец, и в голосе его была такая боль, что Анфиса снова заплакала. — Что мне делать, дочка? Как мне тебя защитить?
— Не знаю, — прошептала она. — Ничего не знаю.
Они стояли посреди двора, обнявшись, и плакали оба. Седой старик и молодая женщина, которую жизнь уже успела сломать.
Солнце поднялось выше, тени стали короче. Отец отстранился, вытер глаза рукавом.
— Пойдём в избу, — сказал он. — Посидим. Поговорим.
Они сидели за столом, пили чай с мятой, и Анфиса рассказывала. Всё, с самого начала. Как Матрена с первого дня косилась. Как заставляла переделывать. Как не пустила к Насте. Как повалила на крыльце. Как била за волосы. Как Ипат убежал и уши заткнул.
Отец слушал, и лицо его становилось всё мрачнее.
— А Ипат что? — спросил он. — Так и не заступился?
— Так и не заступился, — горько усмехнулась Анфиса. — Обещает, что уйдём в город. Копит потихоньку. Только я уже не верю. Слишком много обещаний.
— А сама ты как? — спросил отец. — Что думаешь?
— Думаю, — сказала Анфиса, глядя в окно, — что ошиблась я, батя. Что не того выбрала. Что надо было...
Она замолчала, не договорив.
— Мельника, — тихо сказал отец. — Я знаю, дочка. Знаю.
— Поздно теперь, — прошептала Анфиса. — Замужем я.
Отец вздохнул тяжело, всей грудью. Посмотрел на неё, на её измученное лицо, на синяки, на худые руки — и в глазах его снова заблестели слёзы.
— Анфиса, — сказал он. — Ты прости меня. Прости, что я тебя туда отдал. Что не уберёг. Что не разглядел.
— Ты не виноват, батя, — покачала головой Анфиса. — Я сама выбрала.
— Выбрала, — повторил он. — А теперь что?
Она молчала. Что она могла ответить?
Солнце клонилось к закату. Пора было возвращаться. Анфиса поднялась.
— Батя, я пойду. А то Матрена ругаться будет.
Отец встал, подошёл к ней, обнял в последний раз. Крепко, до хруста.
— Держись, дочка, — прошептал он. — Я с тобой. Если что — приходи. Всегда приму.
— Спасибо, батя, — прошептала она в ответ.
Он выпустил её, и Анфиса пошла к калитке. У порога обернулась — отец стоял на крыльце, и по его щекам текли слёзы. Слёзы бессилия и горя.
Она махнула рукой и вышла.
Обратная дорога была длиннее. Ноги не несли, сердце ныло. А впереди — свекровь, молчаливое презрение и муж, который не защитит.
*****
Настя шла к колодцу с коромыслом, напевала что-то себе под нос. День был жаркий, хотелось пить, и она радовалась, что хоть на минуту вырвалась из дома.
У колодца уже кто-то был. Женщина в сером платке, согнувшись, доставала воду. Настя подошла ближе, хотела поздороваться — и замерла.
Женщина обернулась. Это была Анфиса.
— Аниска! — вскрикнула Настя, роняя коромысло. — Аниска, ты?!
Анфиса подняла на неё глаза. И Настя увидела всё: синяк под глазом, ещё не сошедший до конца, ссадину на скуле, худые, почти прозрачные руки с тёмными пятнами — следы от пальцев, которыми её хватали.
— Господи... — выдохнула Настя. — Кто это тебя?
Анфиса молчала. Смотрела на подругу, и глаза её наполнялись слезами.
— Свекровь? — догадалась Настя. — Матрена?
Анфиса кивнула.
— А Ипат?
— Убежал, — тихо сказала Анфиса. — Уши заткнул, чтобы не слышать.
Настя шагнула к ней, обняла крепко, прижала к себе.
— Аниска... Анисочка... Что же это? Как же так?
— А так, Насть, — прошептала Анфиса, утыкаясь лицом в её плечо. — Жизнь такая. Выбор такой.
— Уходи от них! — горячо зашептала Настя. — Уходи! К отцу уходи, ко мне, куда хочешь! Нельзя тебе там!
— Нельзя, — повторила Анфиса. — Замужем я. Не могу. Назад дороги нет.
— Есть! — Настя тряхнула её. — Всегда есть! Не дадим они тебя убить!
Анфиса отстранилась, посмотрела на подругу. В глазах её была такая усталость, такая безнадёжность, что Настя заплакала сама.
— Спасибо тебе, Насть, — сказала Анфиса. — Только не надо. Так надо. Я выбрала.
Она взяла вёдра и пошла прочь, оставляя подругу у колодца. А Настя стояла и смотрела ей вслед, и слезы текли по щекам.
*****
Аким возвращался с мельницы верхом на гнедом жеребце.
День выдался тяжёлый, хотелось домой, к Машеньке, к тишине. Он ехал шагом, не торопясь, смотрел на поля, на лес, на небо.
На дороге показалась женщина.
Шла медленно, согнувшись под тяжестью вёдер с водой. В сером платке, в тёмном платье, худая, сгорбленная.
Аким пригляделся — и сердце его пропустило удар.
Анфиса.
Она шла, не поднимая головы, глядя себе под ноги. Платок съехал набок, открывая бледный висок. Руки, державшие коромысло, были тонкими, как у подростка.
Она не видела его. Просто шла мимо, мимо его жизни, мимо его сердца.
Аким натянул поводья. Конь остановился. Аким смотрел на неё и не мог отвести взгляд.
Она была как серая забитая мышка. Та самая Анфиса, которая стояла на крыльце и смело смотрела ему в глаза, которая сказала: «Не товар я». Та, от которой у него перехватило дыхание в первый раз.
Сейчас от той Анфисы не осталось ничего.
Исчезла гордость, исчез огонь в глазах, исчезла та самая сила, которая так его привлекла.
Он видел синяк под глазом.
Видел ссадину на скуле. Видел, как она сгорбилась, как вжала голову в плечи, будто ожидая удара.
Руки его сжали поводья так, что кожа скрипнула.
— Анфиса... — вырвалось у него почти беззвучно.
Она не услышала. Прошла мимо, даже не подняв головы.
Аким смотрел ей вслед, и в груди разрывалось сердце. Это она. Та самая. Его любовь, его боль, его потеря.
А теперь — серая тень, которую сломали. Которую били. Которую предали.
Он хотел окликнуть её. Хотел спрыгнуть с коня, подбежать, забрать, увезти, защитить. Но не мог. Не имел права.
Она замужем. Она выбрала другого. А он — чужой.
Анфиса скрылась за поворотом. Аким долго ещё стоял на дороге, глядя в ту сторону, куда она ушла. Потом тронул поводья, и конь пошёл шагом.
Но дома он не находил себе места. Всё время казалось, что он видит её — сгорбленную, избитую, серую. И внутри горело: надо что-то делать. Нельзя так оставить.
Но что? Что он мог сделать?
Машенька тянула к нему ручки, звала играть. Аким брал дочку на руки, кружил, целовал, а сам думал о другой. О той, которую не смог уберечь. О той, которую потерял.
*****
В дом Матрены Анфиса вернулась затемно. Свекровь встретила её тяжёлым взглядом, но промолчала. Ипат сидел за столом, виновато глядя на жену.
— Ну как там отец? — спросил он тихо.
— Нормально, — ответила Анфиса. — Живёт.
Она поставила вёдра, разделась, села на лавку. Матрена косилась, но молчала.
— Есть будешь? — спросила она наконец.
— Не хочу, — ответила Анфиса.
— Как хочешь, — буркнула Матрена и ушла в свою половину.
Ипат подсел к жене, хотел обнять — она отстранилась.
— Не надо, — сказала тихо.
— Анфиса...
— Отстань, Ипат. Устала я.
Она поднялась и пошла в горницу. Легла на кровать, отвернулась к стене. Ипат ещё долго сидел в темноте, глядя на лампадку, потом лёг рядом, не смея притронуться.
Анфиса не спала. Смотрела в стену и думала о том, что видела сегодня на дороге. Всадника на гнедом коне. Он смотрел на неё — она чувствовала этот взгляд. Не подняла головы. Не посмела.
Потому что если бы подняла — увидела бы его глаза. И не выдержала бы. Расплакалась бы. Упала бы в ноги. И тогда всё пошло бы прахом.
А так — молча, молча, молча. Как учила жизнь. Как научила Матрена.
Только сердце болело. Очень болело.
Ночью ей приснился Аким.
Он стоял на мельнице, в белой от муки рубахе, и смотрел на неё. В глазах его была боль и любовь. Она хотела подойти — а между ними была река. Широкая, глубокая, чёрная. И никак не переплыть.
— Иди ко мне! — крикнула она. — Иди!
А он покачал головой:
— Не могу. Ты выбрала.
И исчез.
Анфиса проснулась в слезах. Рядом спал Ипат. Чужой, слабый, неспособный защитить.
Она лежала и смотрела в потолок до самого рассвета.
*****
Воскресенье выдалось на славу — ясное, солнечное, с лёгким ветерком. Матрена ещё с утра засуетилась: придут гости, сестра её двоюродная с мужем из соседней деревни, да кум с кумой, да ещё соседи. Надо встретить, угостить, показать, что дом — полная чаша, что хозяйство крепкое, что сноха при деле.
Анфису подняли затемно:
— Чего разоспалась? — шипела Матрена. — Гости будут, а она дрыхнет! Марш печь топить, тесто ставить, кур щипать!
Анфиса вскочила, заметалась по дому. Всё делала быстро, старательно, но под прицельным взглядом свекрови руки дрожали, всё валилось. Матрена только косилась, но пока молчала — берегла силы для гостей.
К обеду набрался полный дом. Сестра Матрены, Аграфена, баба дородная, с двойным подбородком и маленькими злыми глазками, сразу уселась на лавку, поджав губы, и принялась оглядывать избу, будто покупала. Муж её, дядя Степан, мужик молчаливый, пил чай из блюдца и косился на Анфису. Кум Игнат с кумой Марьей — те погромче, поразговорчивее, сразу начали шутить, балагурить, но поглядывали на молодую хозяйку с любопытством.
— Ну, показывай, Матрёна, как живёте, — гудела Аграфена. — Сын-то женился, сноху взял. Хороша ли работница?
— Работница, — нехотя процедила Матрена, косясь на Анфису. — Работать умеет. Руки есть.
— А лицо что? — вдруг спросила Аграфена. — Вроде ничего, гладкая. А чего такая худая? Не кормишь, что ли?
Матрена хмыкнула:
— Кормлю. Не жрамши не сидит. А худая — так порода такая. Кожа да кости.
Анфиса стояла у печи, красная от стыда. Её обсуждали, как лошадь на ярмарке, а она не смела слова сказать.
— Иди-ка, сноха, — велела Матрена, — принеси пироги. Да не перепутай, с капустой отдельно, с яйцом отдельно.
Анфиса пошла в чулан, взяла пироги, понесла к столу. Руки тряслись, но она старалась держать ровно. Поставила, поклонилась:
— Угощайтесь, гости дорогие.
— Ишь ты, вежливая, — усмехнулась Аграфена. — Выученная. Матрёна, это ты её так выучила?
— А кто ж ещё, — довольно ответила Матрена. — Я у себя порядок люблю. Чтоб знала своё место.
Анфиса хотела отойти, но Матрена остановила:
— Стой тут. Может, гости спросят чего.
Анфиса замерла у стола, опустив глаза. Руки теребили край фартука. Гости ели, пили, разговаривали, а она стояла как прислуга, готовая по первому зову бежать.
— А что ж она молчит? — спросила кума Марья, подливая себе чай. — Неразговорчивая?
— А чего ей говорить? — Матрена усмехнулась. — Бабье дело — слушать да делать. Небось не в девках, чтобы разговоры разговаривать.
Гости засмеялись. Анфиса стояла, и краска стыда заливала щёки.
Всё случилось из-за пустяка.
Кума Марья попросила ещё чаю. Анфиса взяла чайник, пошла к печи долить. И задела рукавом край стола. Чайник качнулся, из носика плеснуло кипятком прямо на скатерть, на руку Аграфене.
— Ой! — взвизгнула та, отдёргивая руку. — Ошпарила, дура! Кипятком!
На руке расплывалось красное пятно. Аграфена дула на него, шипела от боли. Гости загудели, заохали.
Анфиса замерла с чайником в руках:
— Простите, Христа ради, я нечаянно...
— Нечаянно! — взвилась Матрена, вскакивая. — Она нечаянно! Ах ты корова неуклюжая! Руки-крюки! Глаза-то куда смотрели?!
— Я только заварку долить...
— Молчать! — заорала Матрена, подлетая к ней. — Молчать, уродина! Гостей обварила! Позор на мою голову!
И с размаху ударила Анфису по щеке. Звонко, так что голова мотнулась.
Гости притихли. Аграфена перестала дуть на руку, уставилась на сестру. Дядя Степан крякнул, опустил глаза в чай. Кум Игнат хмыкнул, а кума Марья прикрыла рот ладошкой, но в глазах её мелькнуло что-то похожее на любопытство.
— Маменька, я не хотела... — прошептала Анфиса, прижимая ладонь к горящей щеке.
— Не хотела она! — передразнила Матрена. — А кто хотел? Я, что ли, за тебя работать должна? Я за тобой приглядывать? Ты кто такая есть, чтобы людей обижать?!
Она схватила Анфису за плечо, рванула на себя, замахнулась снова. Удар пришёлся по голове, по уху. В ушах зазвенело.
— Матрена, оставь, — лениво бросил дядя Степан. — Будет уж.
— Не лезь! — огрызнулась Матрена. — Я у себя дома, что хочу, то и делаю! Она мой хлеб ест, под моей крышей живёт, а я и слова сказать не могу?
— Скажи, конечно, — усмехнулся кум Игнат. — Только не убивай сразу, а то нам расходиться рано.
Гости засмеялись. Анфиса стояла, прикрывая голову руками, а Матрена била её по рукам, по плечам, по голове. От каждого удара в глазах вспыхивали искры.
— Вот тебе! — выкрикивала Матрена. — Вот тебе, неуклюжая! Вот тебе, гостей обижать! Вот тебе, позорить меня! Вот тебе, помни своё место!
Анфиса упала на колени, пытаясь закрыться, но Матрена схватила её за волосы, задрала голову и замахнулась свободной рукой.
— Мать! — раздался голос Ипата.
Все обернулись. Ипат стоял в дверях, бледный, с перекошенным лицом. Смотрел на мать, на жену, на гостей.
Матрена замерла на миг, держа Анфису за волосы.
— Чего тебе? — спросила она зло.
Ипат открыл рот... и закрыл. Глаза его бегали: мать, жена, гости, снова мать. Мать смотрела на него — ждала. Гости смотрели — ждали. Анфиса с колен смотрела на него — ждала, верила, надеялась.
— Я... — начал он. — Там... лошадь убежала со двора. Надо поймать.
И выскочил вон.
В избе повисла тишина. Потом Аграфена фыркнула:
— Ну, сынок у тебя, Матрёна, — орёл. Жену бьют, а он лошадь ловит.
Матрена усмехнулась, отпустила Анфису. Та осталась на коленях, растрёпанная, с красным от ударов лицом, со слезами на глазах.
— Вставай, — бросила Матрена. — Нечего тут сцену устраивать. Иди на кухню, не позорь меня перед людьми.
Анфиса поднялась, шатаясь. Пошла к печи, держась за стену. Спиной чувствовала взгляды гостей — любопытные, насмешливые, равнодушные.
— А ничего девка, — сказал вдруг дядя Степан. — Мягкая. Из такой верёвки вить можно.
Гости заржали. Аграфена толкнула мужа локтем:
— Типун тебе на язык, старый.
Но в голосе её не было осуждения. Только ленивое любопытство.
Анфиса стояла у печи, сжимая край стола, чтобы не упасть. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Пусть видят. Пусть все видят, до чего её довели.
Но никто не видел. Или не хотел видеть.
****
Гости разошлись под вечер. Долго прощались, благодарили, обсуждали своё. На Анфису никто не смотрел. Как будто её и не было.
Матрена, довольная, уселась на лавку:
— Убрать всё. Помыть посуду. Полы вымыть. Чтоб блестело. И чтобы я до утра ничего не видела.
Анфиса молча принялась убирать. Руки дрожали, тарелки звенели, но она справлялась.
Ипат сидел в углу, не поднимая глаз. Когда Анфиса проходила мимо, он дёрнулся, хотел что-то сказать — она даже не повернула головы.
— Ипат, — позвала Матрена. — Поди сюда, поговорить надо.
Он послушно пошёл к матери. Они о чём-то зашептались, поглядывая на Анфису. Та не слышала — и не хотела слышать.
Убиралась до полуночи. Пальцы стёрла в кровь о жёсткую мочалку, колени болели от долгого стояния на полу. Но это была такая мелочь по сравнению с тем, что творилось в душе.
Она вспоминала, как Ипат вышел из избы. Как сказал про лошадь. Как даже не взглянул на неё, когда она смотрела на него с колен, избитая, униженная.
Вспоминала смех гостей. Как они смотрели на неё — как на вещь, которую можно бить, унижать, над которой можно смеяться.
Вспоминала взгляд Акима на дороге. В нём была боль. Была любовь. Была жалость. А в глазах этих людей — только пустота и жестокость.
— Господи, — прошептала она в темноту. — За что?
Ипат пришёл поздно, когда Анфиса уже легла. Легла на самый край кровати, отвернувшись к стене. Он потоптался, потом разделся, лёг рядом. Долго молчал, ворочался.
— Анфиса, — позвал он шепотом. — Ты спишь?
Она молчала.
— Анфисушка... Ты прости меня сегодня. Я не мог. Понимаешь, не мог. Гости, мать... Если бы я заступился, она бы при всех меня опозорила. А так — ничего, обошлось же.
Анфиса не отвечала.
— Ты не молчи, — попросил он. — Ты скажи что-нибудь.
— Что мне сказать? — спросила Анфиса тихо, не поворачиваясь. — Что ты меня опять предал? Что я тебе не нужна? Что ты матери своей служишь, а не мужем мне?
— Я люблю тебя, — жалобно сказал он. — Очень люблю.
— Любишь, — горько усмехнулась Анфиса. — Так любят, что позволяют матери бить. Так любят, что убегают, когда жену убивают. Так любят, что молчат, когда гости смеются.
Ипат заплакал. Слёзы капали на подушку, он шмыгал носом, как ребёнок.
— Я не могу против матери, — твердил он. — Не могу. Она меня проклянёт. Она из дома выгонит. Что мы тогда будем делать?
— А здесь мы что делаем? — спросила Анфиса. — Здесь мы живём? Или выживаем?
— Потерпи, — умолял он. — Ещё немного потерпи. Я коплю деньги. Скоро уйдём.
— Сколько можно терпеть? — спросила Анфиса. — Сколько раз ты это говорил?
Ипат молчал. Только всхлипывал.
— Ипат, — сказала Анфиса, поворачиваясь к нему. — Я тебя любила. Честно любила. И замуж пошла по любви, не по расчёту. А теперь... теперь я не знаю, кто ты. И кто я. И зачем мы вместе.
— Анфиса...
— Спи, — оборвала она. — Утро вечера мудренее.
Она снова отвернулась к стене. Ипат ещё долго лежал, глядя в потолок. Потом уснул.
А Анфиса не спала до рассвета. Смотрела в стену и думала. Думала о том, что больше так нельзя. Что она умрёт здесь. Что Ипат не защитит. Что никто не защитит.
И впервые за долгое время в ней загорелась маленькая искра. Искра решимости.
Надо уходить. Не когда-нибудь, не «скоро», а сейчас. Завтра же. Пока не поздно.
Но как? Куда? К отцу? К Насте? Или... к нему?
Мысль об Акиме обожгла сердце. Нет, к нему нельзя. Не имеет права. Она замужем. Она сама выбрала.
А может, не важно, что выбрала? Может, важнее — что с ней делают?
Анфиса не знала. Она только чувствовала, что больше так не может.
****
Утром она встала затемно. Лицо распухло, синяки расцвели новыми красками. Матрена глянула — хмыкнула, но ничего не сказала. Ипат ушёл на работу, даже не взглянув.
Анфиса управлялась по хозяйству, а в голове билось одно: надо идти. Надо решаться.
Но как решиться, если страшно?
Она подошла к окну, посмотрела на дорогу. Там, за околицей, была свобода. Там была другая жизнь.
Или смерть.
Но здесь была смерть наверняка.
Анфиса перекрестилась на иконы, накинула платок и вышла за калитку.
Продолжение следует.
Глава 7