РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Утро встало над Заречьем — ясное, знойное, без единого облачка. Солнце поднялось из-за леса и сразу принялось печь немилосердно, будто хотело высушить всю землю досуха. Роса испарилась быстро, трава поникла, и даже птицы притихли, попрятались в тень.
Анфиса с Настей гребли сено на дальнем лугу, за речкой.
Место здесь было открытое, солнце палило нещадно, платки на головах промокли насквозь, рубахи прилипали к телу.
Работали молча, только грабли шуршали по сухой траве да изредка перекликались с соседними рядами.
Настя первой не выдержала. Бросила грабли, подошла к Анфисе.
— Передохнем, — сказала она. — Вон под ракитой сядем, в тени. А то упадешь сейчас — и сено некому будет грести.
Анфиса послушно пошла за ней. Села на траву, прислонилась спиной к стволу, закрыла глаза. Лицо у нее было бледное, под глазами залегли тени.
— Ты чего такая? — Настя присела рядом, вгляделась. — Аль не спала ночью?
— Не спала, — тихо ответила Анфиса. — Думала.
— Об чем?
Анфиса открыла глаза, посмотрела на подругу. Взгляд у нее был затравленный, как у зверька, попавшего в капкан.
— Насть, — сказала она. — Страшно мне.
— Чего страшно-то? — не поняла Настя. — Мельник вон приезжал, говорят, по-хорошему всё обернул. Отец мой сказывал: Аким у вас был, извинялся, свататься по-людски хочет. Чего ж бояться?
— Того и боюсь, — Анфиса обхватила колени руками. — Не верю я ему, Насть. Не могу поверить.
— Чего не веришь?
— А того. Был он в первый раз — смотрел на меня как на вещь. Как на лошадь на базаре. Глазами так и сверлил: зубы, мол, проверь, ноги, спину. Я это чувствовала, кожей чувствовала. А теперь — на тебе, приехал, извиняется, говорит про сердце. Откуда взялось-то?
Настя задумалась. Сорвала травинку, пожевала.
— Может, и взаправду понял, что не так повел? Мужики, они ж глупые, Аниска. Им объяснять надо. А ты ему глаза открыла — вот он и переменился.
— А если не переменился? — упрямо спросила Анфиса. — Если это игра? Прикинется добрым, женится, а потом опять начнет смотреть как на вещь?
— А ты ему не давай, — Настя усмехнулась.
— Ты вон какая — характер показала, он и перепугался.
И дальше так же. Не позволишь с собой как с вещью — он и не посмеет.
— Легко сказать, — вздохнула Анфиса. — В чужом доме, одна, без защиты. Кто меня там отстаивать будет? Отец далеко, подруг нет. Одна как перст.
Настя помолчала, потом спросила тихо:
— А Ипат? Про него забыла?
Анфиса вздрогнула, отвела глаза.
— Не забыла.
— Виделась с ним?
— Вчера вечером приходил. Я в окно видела — стоял у калитки, не зашел.
— А ты чего?
— А я не вышла. Испугалась.
— Чего опять?
— Сама не знаю. Всего боюсь, Насть. И мельника боюсь, и Ипата боюсь. Мельник — чужой, страшный, с глазами этими.
А Ипат... Ипат добрый, а мать у него... Она меня сожрет, а он и не пикнет. Я ж знаю такие семьи. Свекровь — первый враг снохе. А он, мужик, между ними — как былинка в поле. Куда ветер подует, туда и гнется.
Настя слушала, и лицо у нее становилось все серьезнее.
— Ох, Аниска, — сказала она наконец. — Тяжело тебе. Аж сердце за тебя болит.
— Ничего, — усмехнулась Анфиса горько. — Переживу. Не первой, не последней.
Они помолчали. Где-то за рекой запел жаворонок, залился, рассыпался трелью. Солнце пекло, воздух дрожал над лугом, пахло нагретой травой и цветами.
— А ты бы за кого пошла? — спросила Анфиса.
Настя долго молчала. Потом сказала тихо:
— За того, кто любит. Чтобы в глазах свет был, когда на меня смотрит. Чтобы заступиться мог. Чтобы я за ним — как за каменной стеной.
— А есть такой?
Настя пожала плечами:
— Не знаю. Может, и нет. Может, и есть, да не вижу.
Она встала, отряхнула подол.
— Пойдем, Аниска. Работа ждет. А вечером, если хочешь, приходи на речку. Посидим, еще поговорим.
Анфиса кивнула, поднялась. Взяла грабли, пошла за Настей. Но мысли ее были далеко — там, где стояли двое: один с карими глазами и темными усами, другой — с добрыми, но слабыми.
И не знала она, к кому сердце тянется, а кого боится.
Солнце уже клонилось к закату, когда Анфиса, управившись с делами, пошла к речке.
Ноги сами несли ее туда, где было тихо и спокойно, где можно было побыть одной и подумать.
Но одной побыть не дали.
Он стоял у старой ивы — высокий, широкоплечий, в мокрой от пота рубахе. Ипат. Ждал.
Увидел Анфису — шагнул навстречу, потом остановился, будто боялся спугнуть.
— Здравствуй, Анфиса, — сказал тихо.
— Здравствуй, Ипат, — ответила она, останавливаясь в нескольких шагах.
Они стояли друг против друга, и вечерний свет золотил их лица.
Где-то за рекой пел соловей — надрывался, заливался, будто хотел выпеть всю душу.
— Я вчера приходил, — сказал Ипат. — Видел тебя в окне. Ты не вышла.
— Знаю, — ответила Анфиса. — Видела.
— Почему?
Она помолчала, потом подняла на него глаза:
— Боюсь я, Ипат.
— Меня? — удивился он.
— Не тебя. Твоей матери.
Ипат вздрогнул, отвел глаза. Помолчал, потом сказал глухо:
— Мать... она строгая. Но она не злая. Она для меня старается.
— Для тебя, — горько усмехнулась Анфиса. — А для меня? Она меня в доме видеть не хочет. Я слышала, что она говорит про бесприданниц. Что они даром хлеб едят, что от них только грязь да лень.
— Она не так думает, — начал Ипат.
— Так или не так, — перебила Анфиса. — А только я знаю: не будет мне в вашем доме житья.
Буду я у нее как прислуга, как раба. А ты — ты слова поперек не скажешь. Потому что боишься ее.
Ипат побледнел.
— Неправда, — сказал он. — Неправда. Я... я заступлюсь.
— Когда? — спросила Анфиса. — Когда она меня в три погибели согнет? Когда выгонит зимой на мороз? Тогда заступишься?
Ипат молчал. Только желваки ходили на скулах.
— Я люблю тебя, Анфиса, — сказал он наконец. — С той самой ярмарки люблю. Как увидел — так и пропал. И ничего мне без тебя не надо. Ни хозяйство, ни дом, ни мать... ничего.
Он шагнул к ней, взял за руку. Ладонь у него была горячая, шершавая, дрожащая.
— Уйдем, — сказал он. — Уйдем отсюда.
В город уедем, на заработки. Начнем свою жизнь. Без матери, без свекрови, без всего. Только ты и я.
Анфиса замерла. Смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы.
— Как же... — прошептала она. — Как же мы уйдем? Куда? На что жить будем?
— Я плотник, — сказал Ипат. — Руки у меня золотые. В городе работа найдется. Избу снимем, заживем. Не богато, но своим домом. А там, глядишь, и разбогатеем.
Анфиса молчала. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ты подумай, — продолжал Ипат. — Я не тороплю. Но знай: я тебя не оставлю. И от матери заступлюсь. Если надо будет — пойду против нее. Потому что ты мне дороже.
— Пойдешь? — спросила Анфиса с сомнением. — А не испугаешься?
Ипат выпрямился, посмотрел ей прямо в глаза:
— Не испугаюсь. Ради тебя — не испугаюсь.
Он стоял перед ней — высокий, сильный, красивый. И в глазах у него горел такой огонь, что Анфиса поверила.
На миг — поверила.
— Я подумаю, — сказала она тихо. — Дай мне время.
— Сколько надо, — кивнул Ипат. — Я подожду.
Он отпустил ее руку, повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. А Анфиса смотрела ему вслед и думала: а если и вправду? Если уехать, начать новую жизнь? Без свекрови, без нищеты, без страха?
И тут же, как тень, наплывало другое: а если не сможет? Если мать его все-таки перетянет? Если испугается в последний момент? Если останется она одна в чужом городе, без денег, без защиты?
— Господи, — прошептала Анфиса. — Что же делать?
Она села под ивой, обхватила колени руками и долго сидела так, глядя на темную воду. Соловей пел, заливался, звезды зажигались одна за другой. А она сидела и не знала, куда ей пойти, кому поверить, на что решиться.
Домой вернулась затемно.
Отец сидел на крыльце, курил, глядя на звезды. Увидел дочку, похлопал по лавке рядом:
— Садись, поговорить надо.
Анфиса села. Отец долго молчал, потом заговорил:
— Ипат приходил.
Анфиса вздрогнула:
— Когда?
— Да с час назад. Заходил, говорил со мной.
— О чем?
Отец затянулся, выпустил дым в темноту.
— О тебе. Свататься пришел. По-человечески, с поклоном. Сказал, что любит тебя, что жить без тебя не может. Что готов хоть завтра под венец, если согласишься.
Анфиса молчала, сжимая руки.
— И еще сказал, — продолжал отец, — что мать свою уговорит. Что заступится за тебя. Что не даст в обиду. Готов, говорит, из дома уйти, если понадобится, в город податься, на заработки. Лишь бы с тобой быть.
— А ты что? — спросила Анфиса шепотом.
— А я спросил: а мать? Мать-то твоя что скажет? Она же тебя со свету сживет, если без спросу женишься. Он говорит: я ее уговорю.
Я говорю: а если не уговоришь? Он говорит: тогда уйдем. Я говорю: а куда уйдете? Чем жить будете? Он говорит: я плотник, руки есть, не пропадем.
Отец помолчал, покачал головой.
— Парень он, видать, не врет. Глаза горят, руки трясутся. Любит, это видно.
— А ты что решил? — спросила Анфиса.
— А я ничего не решил, — вздохнул отец. — Ты у меня одна. Тебе жить. Я тебя не неволю. Выбирай сама.
Он повернулся к ней, вгляделся в темноте:
— Только ты, дочка, подумай хорошо. Мельник — он богатый, дом — полная чаша, свекрови нет. И он, видать, к тебе серьезно.
Приехал извиняться, ждать обещал. Это дорогого стоит. Мужик при деньгах, при деле — а на поклон пошел.
— А Ипат? — тихо спросила Анфиса.
— А Ипат — бедный. И мать у него — змея. Но он тебя любит. Это тоже дорогого стоит. Любовь, она, знаешь, не в деньгах.
Отец затянулся в последний раз, затушил цигарку о лавку.
— Выбирай, дочка. А я что скажу? Я скажу: как ты решишь, так и будет. Потому что тебе жить, не мне.
Он поднялся, пошел в избу. У порога остановился:
— Иди спать. Завтра день будет. И думать надо, а не гадать.
Скрылся за дверью.
Анфиса осталась на крыльце одна. Сидела, глядя на звезды, и думала.
Двое. Один богатый, но чужой, с непонятной душой. Другой — бедный, но любящий, со слабой спиной перед матерью.
Кого выбрать? На что решиться?
Соловей за рекой все пел — заливался, не умолкал. И казалось Анфисе, что поет он не про любовь, а про тоску. Про ту тоску, что разрывает сердце, когда стоишь на распутье и не знаешь, куда ступить.
— Господи, — прошептала она в темноту. — Научи. Дай знак. Не оставь.
Звезды молчали. Только месяц плыл высоко, да соловей все пел, да где-то далеко лаяли собаки.
А на душе было так тяжело, так страшно, что хоть вой.
****
В ту ночь Анфиса опять не спала. Лежала на полатях, смотрела в темноту и думала. О мельнике, об Ипате, об отце, о будущем.
А под утро, когда первые петухи запели, она вдруг поняла: выбор не за ней. Выбор за тем, кто сильнее. А кто сильнее — неизвестно.
И от этого стало еще страшнее.
Утро после бессонной ночи встретило Анфису серым рассветом. Небо заволокло тучами, в воздухе пахло дождем, и даже петухи пели как-то глухо, будто тоже не выспались.
Анфиса лежала на полатях, смотрела в потолок и чувствовала странную пустоту внутри.
Все мысли, все страхи, все сомнения — всё ушло куда-то, оставив после себя только усталость и холодную решимость.
Она знала, что надо делать.
Выбора нет.
Вернее, выбор есть, но сердцем она уже выбрала. Ипат.
Не потому что лучше, а потому что свой.
Потому что в глазах у него свет, когда он на нее смотрит. Потому что он сказал: «Уйдем в город, начнем свою жизнь».
Потому что с ним она хоть на миг поверила, что можно быть счастливой.
А мельник... Аким. Страшно. Страшно до дрожи в коленях. Не то чтобы он злой — нет, не злой. Но чужой. И слишком сильный.
С ним она будет как за каменной стеной, но стена эта будет давить, не пускать, не давать дышать. Она это чувствовала каждой клеточкой.
Анфиса встала, оделась, вышла во двор. Отец уже возился у сарая — чинил сбрую. Увидел дочку, нахмурился:
— Опять не спала? Глаза красные.
— Спала, батя. Немного.
Она подошла к нему, остановилась рядом. Отец поднял голову, посмотрел внимательно.
— Чего?
— Батя, — сказала Анфиса тихо. — Я решила.
Он отложил сбрую, выпрямился.
— Ну?
— За Ипата пойду.
Отец долго молчал. Смотрел на нее, и в глазах его была такая гамма чувств — и боль, и разочарование, и понимание, и горечь, — что Анфиса чуть не передумала.
— Дочка, — сказал он наконец. — Ты уверена?
— Уверена, батя.
— А мельник? Он ведь... он серьезно. Он ждать обещал.
— Я знаю, — Анфиса опустила глаза. — Но не могу я с ним, батя. Страшно. Чужой он. И глаза у него... как у хозяина. А я не хочу быть вещью.
— А с Ипатом не будешь? — горько усмехнулся отец. — У него мать — змея. Она из тебя вещь сделает, хуже любой вещи.
— Он обещал заступиться. В город уйдем, если что.
— В город, — отец покачал головой. — Легко сказать. А чем жить? А если не получится? А если мать его не пустит?
— Не знаю, батя. — Анфиса подняла на него глаза, полные слез. — Ничего я не знаю. Только знаю, что с Акимом — не могу. Не могу — и всё.
Отец смотрел на нее долго-долго. Потом вздохнул тяжело, всей грудью.
— Ладно, — сказал он. — Будь по-твоему. Я тебя не неволю. Сама выбрала — сама и отвечать.
Он обнял ее, прижал к себе — крепко, по-отечески. Анфиса уткнулась лицом ему в грудь и заплакала — впервые за много дней.
Плакала от усталости, от страха, от облегчения, что решение принято, и оттого, что отец не проклял, не отвернулся, а понял.
— Ну будет, будет, — бормотал он, гладя ее по голове. — Все образуется. Авось Господь не оставит.
А над ними нависало серое небо, готовое пролиться дождем.
Ипат прибежал в тот же день, как узнал.
Примчался весь запыхавшийся, глаза горят, рубаха мокрая от пота — бежал через поля, не разбирая дороги.
— Правда? — выдохнул он, влетая во двор. — Правда, Анфиса? Пойдешь за меня?
Она стояла на крыльце, смотрела на него — и сердце таяло. Такой он был сейчас — родной, близкий, свой.
— Правда, Ипат, — сказала она тихо. — Пойду.
Он рванул к ней, хотел обнять, но остановился в последний миг, схватил за руки, прижал к груди.
— Анфиса... Анфисушка... Спасибо тебе. Я не подведу. Я... я жизнь отдам, чтоб ты счастлива была.
Отец вышел из избы, кашлянул. Ипат выпустил Анфису, выпрямился.
— Тимофей Михалыч... — начал он.
— Знаю все, — перебил отец. — Дочка сказала. Только ты, Ипат, вот что запомни. Если обидишь ее — не посмотрю, что стар, а найду управу. Понял?
— Понял, Тимофей Михалыч, — серьезно ответил Ипат. — Не обижу. И никому не дам в обиду.
— С матерью своей как будешь?
Ипат замялся, но ответил твердо:
— Уговорю. А не уговорю — уйдем. Я плотник, руки есть. Не пропадем.
Отец покачал головой, но спорить не стал.
— Ну смотри. А теперь ступай. Сватов засылай, как положено.
Ипат поклонился низко, потом обернулся к Анфисе, посмотрел на нее долгим взглядом и убежал так же стремительно, как прибежал.
Анфиса смотрела ему вслед, и на душе было и легко, и тревожно. Сделано. Обратного пути нет.
В Сосновку весть долетела к вечеру. Принесла ее баба Маланья — та самая, что вечно совала нос в чужие дела.
Прибежала запыхавшаяся, глаза горят любопытством.
— Аким Саввич! Аким Саввич! — затараторила она с порога. — А вы знаете? А вы слышали? Анфиска-то Маслова за Ипата выходит! Согласие дала!
Аким стоял у окна в своей горнице, смотрел на заходящее солнце. При этих словах он медленно повернулся. Лицо его не изменилось, только побелело — ровно, мертвенно, будто кровь отхлынула разом.
— Что? — переспросил он тихо.
— За Ипата, говорю, выходит! — повторила Маланья, с наслаждением смакуя новость. — Из-за реки парень. Мать у него Матрена, змея известная. А она — за него. Вот дела-то!
Аким молчал. Смотрел на нее, и в глазах его было что-то страшное. Маланья попятилась:
— Аким Саввич, вы чего? Аль не рады? Я ж думала, вы...
— Вон, — сказал Аким тихо.
— Чего?
— Вон пошла.
Маланья вылетела пулей, прижимая платок к груди. Аким остался один.
Он стоял у окна, смотрел в темнеющее небо, и в голове билась одна мысль: не успел. Не успел. Опоздал.
Она выбрала другого. Какого-то парня, бедного, слабого, с матерью-змеей. А его, Акима, богатого, сильного, который готов был ждать, — отказала.
Почему?
Он не понимал. Не привык проигрывать. Ни в делах, ни в жизни. А тут — проиграл. Девке, у которой за душой ни гроша. И кому проиграл? Какому-то Ипату, о котором и слышал-то краем уха.
Он сел на лавку, уронил голову в руки. И вдруг почувствовал, как что-то сжимается внутри — больно, тоскливо. Как будто потерял что-то очень важное, чего и не имел никогда.
Машенька завозилась в кроватке заплакала. Аким подошел, взял дочку на руки, прижал к груди.
— Ну чего ты, маленькая, — прошептал он. — Чего плачешь? Мамки нет, вот и плачешь. А я... я не смог тебе мамку найти.
Он стоял с дочкой на руках, смотрел в окно на темнеющее небо, и впервые за много лет ему захотелось заплакать.
Но он не заплакал. Не умел.
У Ипата дома было неспокойно.
Матрена металась по избе, как тигрица в клетке. Глаза горят, губы сжаты в тонкую нитку.
— Дурень ты, Ипат! — кричала она. — Дурень!
На кой тебе эта нищенка сдалась? Мало тебе забот? Мало тебе хозяйства? Еще и ее кормить!
— Мама, — твердо сказал Ипат, впервые в жизни глядя матери прямо в глаза. — Я женюсь на Анфисе. Хочешь ты или нет. Если не благословишь — уйду. И не вернусь.
Матрена замерла. Смотрела на сына и не узнавала. Куда делся тот тихий, покладистый парень, который слова поперек сказать не смел?
— Ты... ты что? — прошептала она.
— Я сказал, мама. Женюсь. Или благословляй, или прощай.
Он стоял перед ней — высокий, сильный, решительный. И Матрена вдруг поняла: не шутит. Всерьез. Уйдет.
— Ох, горе ты мое, — выдохнула она. — Ох, наказание Господне. Ладно. Делай как знаешь. Только потом не плачься, когда она тебя изведет.
— Не изведет, — твердо сказал Ипат. — Она добрая. И завтра мы идем свататься.
Матрена махнула рукой и ушла в свою половину, громко хлопнув дверью.
А наутро снарядили сватов.
Ипат шел впереди, нес каравай, за ним — его крестный и двое соседей, что согласились быть свидетелями. Матрена плелась сзади, поджав губы, но шла — соблюдала обычай.
В доме Масловых их ждали. Анфиса надела лучшее платье, повязала новый платок, стояла у иконы, бледная, но спокойная. Отец сидел за столом, хмурый, но без враждебности.
Сваты вошли, поклонились, положили каравай на стол.
— К вам пришли, люди добрые, с делом, — начал крестный. — Есть у нас жених — Ипат, сын Матренин. Парень работящий, непьющий, добрый. А у вас, говорят, невеста есть — Анфиса. Вот и пришли мы спросить: не отдадите ли ее за нашего жениха?
Отец посмотрел на Анфису. Та кивнула чуть заметно.
— Отдадим, — сказал отец. — Бог благословит.
Сваты заулыбались, зашумели. Матрена стояла в стороне, молчала, только глаза зло поблескивали.
Ипат шагнул к Анфисе, взял за руку.
— Спасибо, — сказал тихо. — Спасибо, Анфисушка. Не пожалеешь.
Она подняла на него глаза — и вдруг почувствовала, как страх отпускает. Рядом с ним — хорошо. Рядом с ним — спокойно.
А что будет завтра — завтра и придет.
Вечером того же дня, когда сваты ушли, а отец лег спать, Анфиса вышла на крыльцо.
Сидела, смотрела на звезды, слушала соловья.
Вдруг за калиткой послышались шаги. Она подняла голову — и замерла.
У калитки стоял Аким.
Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В темноте не видно было лица, только силуэт — высокий, широкоплечий.
— Анфиса, — сказал он тихо. — Можно войти?
Она молчала. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я только спросить, — продолжал он. — Почему?
— Вы сами знаете, Аким Савич, — ответила она шепотом.
— Не знаю, — горько усмехнулся он. — Не понимаю. Я бы... я бы для тебя всё сделал. А он... что он может?
— Он любит, — сказала Анфиса. — И я его люблю.
Аким долго молчал.
Потом повернулся и пошел прочь, не сказав больше ни слова.
Анфиса смотрела ему вслед, и на душе было смутно. Вроде выбрала, вроде решила — а покоя нет.
И соловей всё пел, пел, пел...
****
Ночь перед свадьбой Анфиса не спала.
Лежала на полатях, смотрела в темноту и слушала, как бьется сердце. Завтра все изменится. Завтра она станет чужой женой, уйдет в чужой дом, начнет чужую жизнь. Страшно? Страшно. Но рядом будет Ипат — ее Ипат, с добрыми глазами и теплыми руками. Ради него она решилась.
Отец тоже не спал. Ворочался на своей лавке, вздыхал тяжело. Анфиса слышала, как он шепчет молитвы — наверное, просил Господа уберечь дочку от лиха.
— Батя, — позвала она шепотом.
— Чего, дочка?
— Ты не бойся. Все хорошо будет.
Отец помолчал, потом ответил:
— Дай Бог, дочка. Дай Бог.
А за окном пел соловей — в последний раз перед отъездом. Завтра Анфиса уедет в чужую деревню, и соловей этот будет петь уже не для нее.
Утро встало ясное, солнечное, будто сама природа благословляла молодых. Роса на траве сияла алмазами, птицы заливались на все голоса, даже ветер стих, чтобы не мешать.
Анфису будить не пришлось — она уже стояла у окна, одетая в лучшее платье, с распущенными волосами — еще девичья коса, которую сегодня заплетут по-бабьи, навсегда.
Мать не дожила до этого дня — и от этого было горько.
Пришла Настя — подружка, свидетельница. Принесла цветы полевые — васильки да ромашки, вплела в волосы Анфисе. Сама чуть не плакала.
— Аниска... — шептала она. — Ты как там будешь? Далеко, за рекой. Я ж скучать буду.
— И я, Насть, — Анфиса обняла ее. — Ты приезжай. Не забывай.
— Приеду, — пообещала Настя. — Обязательно.
Отец вошел, посмотрел на дочь — и глаза его заблестели.
— Красавица ты у меня, — сказал он тихо. — Вылитая мать. Дай Бог тебе счастья.
Он перекрестил ее, поцеловал в лоб. Анфиса прижалась к нему на миг, вдохнула родной запах — табака, дерева, пота. Запомнить хотелось навсегда.
А за окном уже слышались голоса — ехали сваты, ехал жених.
Церковь стояла на взгорке, белая, с золотыми куполами.
Внутри пахло ладаном и воском, горели свечи, батюшка ждал у аналоя. Анфиса шла под руку с отцом, и каждый шаг отдавался в сердце.
Ипат ждал у алтаря. Увидел ее — и лицо его осветилось такой радостью, что Анфиса забыла все страхи. Он шагнул навстречу, взял за руку — ладонь у него была горячая, чуть влажная от волнения.
— Анфисушка... — прошептал он.
— Ипат... — ответила она.
Батюшка начал службу. Слова лились плавно, торжественно — о любви, о верности, о том, что двое становятся одним целым. Анфиса слушала и чувствовала, как уходит страх, как на место его приходит спокойствие.
— Венчается раб Божий Ипат рабе Божией Анфисе...
Она подняла глаза на Ипата. Он смотрел на нее — и в глазах его стояли слезы. Слезы счастья.
На миг, всего на миг, мелькнула мысль о другом — о темных глазах, о широких плечах, о том, кто стоял у калитки в темноте и спрашивал:
«Почему?» Но Анфиса отогнала эту мысль. Сегодня ее день. Ее и Ипата.
— И да будут они едины в радости и в горе, в богатстве и в бедности, пока смерть не разлучит их...
Свечи горели ровно, лики святых смотрели с иконостаса, и где-то высоко, под куполом, пел невидимый хор.
А в это время, за рекой, в Сосновке, Аким стоял у окна своего дома.
Он не поехал на свадьбу.
Не мог. Знал, что не выдержит.
Знал, что сердце разорвется, если увидит ее в белом платье, с другим.
Он стоял у окна и смотрел на дорогу, по которой утром проехали свадебные подводы.
Солнце слепило глаза, но он не отворачивался.
Пусть жжет. Все равно внутри холоднее.
Вспоминал, как она смотрела на него в поле — испуганно, но прямо. Как сказала: «Не товар я». Как он впервые в жизни почувствовал, что женщина для него — не вещь, не игрушка, не способ сбросить напряжение, а... а человек. Самый главный человек на свете.
И как она ушла. К другому.
В груди что-то сжималось, давило, не давало дышать. Аким зажмурился, пытаясь прогнать это чувство. Не получалось. Оно было сильнее его.
И вдруг он почувствовал, как по щеке покатилось что-то горячее. Он открыл глаза, провел рукой по лицу — мокро. Слезы.
Он, Аким Саженцев, мужик сорока лет, при деньгах, при деле, ни разу не плакавший даже в детстве — плакал. Как мальчишка.
— Господи... — прошептал он. — За что?
Ответа не было. Только солнце слепило, только где-то далеко пели птицы, только жизнь шла своим чередом, равнодушная к его горю.
— Папа!
Он вздрогнул, обернулся. В дверях стояла Машенька — двухлетняя кроха в длинной рубашонке, светловолосая, голубоглазая, похожая на ангелочка с иконы. Топала босыми ножками по половицам, тянула ручки:
— Папа, возьми на ручки меня!
Аким шагнул к ней, подхватил, прижал к груди.
Маленькая, теплая, пахнущая молоком и детством. Она обвила ручками его шею, прижалась щекой.
— Папа, не плачь, — сказала она серьезно, по-взрослому. — Маша здесь.
Аким замер.
Потом поцеловал дочку в макушку, в светлые волосики, пахнущие летними травами. И вдруг понял: вот она, его семья. Вот его счастье. Не там, за рекой, у чужой свадьбы, а здесь, у него на руках.
Он посмотрел на Машеньку — ангельское личико, ясные глазки, — и горько усмехнулся:
— Вот и женился я, дочка. На тебе. Навсегда.
Машенька засмеялась, не понимая отцовских слов, захлопала в ладошки:
— Папа женился! Папа женился!
Аким прижал ее крепче, отошел от окна. Не хотел больше видеть ту дорогу, по которой увезли его счастье.
Он остался один. С дочкой. С мельницей. С делами. С пустотой в душе, которую теперь нечем заполнить.
Только Машенька — маленький лучик света в этой пустоте.
В доме Ипата гуляли широко.
Столы ломились от еды — Матрена хоть и злая была, а обычай соблюла. Соседи, родня, знакомые — все пришли поздравить молодых. Гармонь играла, песни лились, пляски гремели до утра.
Анфиса сидела рядом с Ипатом, чувствовала его тепло, его руку на своей, и боялась поверить, что это правда. Неужели она теперь его жена? Неужели все страхи позади?
Матрена поглядывала на нее недобро, но молчала — при людях неудобно скандалить.
Анфиса ловила эти взгляды и понимала: война не кончилась. Она только начинается. Но сегодня — ее день. Сегодня она имеет право на счастье.
Ипат наклонился к ней:
— Ты чего, Анфисушка? Устала?
— Нет, — улыбнулась она. — С тобой не устану.
Он поцеловал ее — при всех, не стесняясь. Гости зашумели, закричали: «Горько!»
Анфиса смеялась и плакала одновременно. От счастья. От страха. От того, что жизнь повернулась так, а не иначе.
И где-то далеко, за рекой, в темном окне чужого дома, гас свет. Аким задул свечу и лег в пустую постель, прижимая к себе спящую дочку.
Две жизни. Две судьбы. И только Господь знал, что ждет их впереди.
****
Утром Анфиса проснулась в новом доме, в новой постели, рядом с мужем.
Солнце било в окно, пахло сеном и коровами, где-то кричали петухи.
Она повернулась к Ипату — он спал, улыбаясь во сне. Таким она его и запомнила на всю жизнь — счастливым, беззаботным, верящим, что все будет хорошо.
А она уже знала: хорошо не будет. Будет трудно.
Но она справится. Ради него. Ради себя. Ради той любви, что они пронесут через все испытания.
Она поцеловала его в плечо и встала. Начинался первый день ее новой жизни.
. Продолжение следует.
Глава 5