— Сергей, ты деньги брал? — спросила Анжела так спокойно, что это спокойствие было хуже крика.
Сергей выглянул из ванной, щётка торчала у него изо рта, как флаг капитуляции. Он моргнул, будто не расслышал, и машинально сделал вид, что занят: сплюнул пену, протёр губы полотенцем, посмотрел на себя в зеркало — и только потом ответил.
— Какие деньги?
— Пять тысяч. В кошельке. Я оставляла на продукты, на всякую мелочь. На жизнь, Серёжа. Не на философию.
Он пожал плечами, и это движение было слишком знакомым: плечи у Сергея всегда работали быстрее мозга.
— Не брал.
Анжела постояла секунду, прикидывая: начать сразу с главного или дать ему шанс самому понять, как глупо звучит «не брал» в квартире, где живут не только они двое.
— Значит, кошелёк сам научился худеть, — сказала она. — Или у нас завёлся домовой с современными привычками.
Сергей поморщился, как человек, которому по привычке врут, а он всё равно надеется, что на этот раз — правда.
— Анжел, ну чего ты… Может, ты потратила и забыла?
— Я? — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — Я, которая считает, сколько осталось до зарплаты и сколько уйдёт на коммуналку? Я, которая на кассе знает итоговую сумму раньше кассира?
Он молчал. И Анжела увидела это молчание — не как пустоту, а как вполне конкретный предмет. Камень. Маленький, но такой, что им удобно ударить по доверчивой голове.
— Саша вчера был? — спросила она, не повышая голоса.
Сергей отвернулся. Прямо как мальчишка, пойманный на списывании. И Анжела вдруг поняла: вот оно. Не «да», не «нет» — а это короткое движение подбородка в сторону.
— Был, — сказал он наконец, будто признавался в том, что в подъезде опять не горит лампочка.
— И ты опять решил, что «ну он же брат»?
Сергей попытался улыбнуться. Улыбка вышла так себе — как дешёвая копия.
— Ну… он зашёл. На минутку.
— На минутку он заходит в магазин за сигаретами, Серёжа. А к нам он живёт. Полгода как «на пару дней». И у меня ощущение, что эти «пару дней» скоро будут отмечать юбилей.
Сергей вышел из ванной окончательно, будто надеялся, что вместе с пеной сойдёт и проблема.
— Я поговорю с ним.
— Ты уже говорил. Ты с ним не говоришь — ты ведёшь сериал. Каждая серия одна и та же: «я разберусь», «он исправится», «не накручивай». И финал всегда одинаковый: минус деньги и плюс твои виноватые глаза.
Сергей сел на край дивана и посмотрел на Анжелу снизу вверх — классическая поза человека, который хочет, чтобы его пожалели, но не готов ничего менять.
— Ему тяжело сейчас… он ищет работу.
Анжела вдохнула и медленно выдохнула. Она знала, что если начнёт перечислять, где Саша «искал работу», то Сергей либо обидится, либо уйдёт в свою любимую стратегию — «давайте потом».
— Я видела выписку, Серёжа, — сказала она. — Там всё очень трудоустроенно: один бар, второй бар, доставка, магазин с электронными игрушками для взрослых мальчиков. Прямо кадровое агентство.
Сергей застыл.
— Ты уверена?
— Я теперь не просто уверена, я ещё и сохраняю. Скриншоты, даты, суммы. Потому что ты веришь словам, а я — цифрам. Цифры, кстати, никогда не «просто не так поняли».
Он провёл рукой по лицу.
— Он обещал…
— Обещать — его профессия. У него талант: из воздуха делать обещания и из чужих денег — развлечения. И ещё один талант: ты всегда находишь ему оправдание. У тебя какая-то семейная скидка на совесть.
Сергей поднял голову, хотел сказать что-то резкое, но не рискнул. Анжела в этот момент казалась ему не женой, а контролёром в электричке: спокойная, усталая и готовая достать штраф.
— Я устала, Серёжа, — сказала она. — Я не хочу просыпаться с мыслью, что у меня дома кто-то ещё кроме нас двоих. И что этот «кто-то» считает нормальным брать без спроса. И что ты считаешь нормальным не замечать.
— Я замечаю! — Сергей сразу оживился, как будто его обвинили в самом страшном. — Я просто… не хочу скандалов.
— Скандалы не рождаются из воздуха. Их делают. Руками. Ногами. И иногда чужой картой.
Она пошла на кухню и поставила чайник. Не потому что хотела чай, а потому что человеку нужно за что-то держаться — хоть за ручку чайника.
Сергей пошёл за ней.
— Анжел, ну он же не навсегда…
— Ничего не «навсегда», — перебила она. — Даже терпение. Особенно моё.
Чайник ещё не успел закипеть, как входная дверь щёлкнула, и в квартиру ввалился Саша — шумно, свободно, как хозяин. Скинул кеды в прихожей так, что один ударился о стену, а второй уехал под тумбочку, оставив серую полосу.
— О! — сказал Саша, не снимая улыбку. — Вы чего такие кислые с утра? Вроде ещё не понедельник.
Анжела обернулась. У Саши была новая жилетка — из тех, что надевают, когда хотят выглядеть «при деле», но у них всегда торчит бирка и пахнет магазином.
— Это что? — кивнула Анжела на жилетку.
Саша потрогал себя за грудь, как будто проверял, на месте ли гордость.
— Да так… по скидке взял. Нормальная вещь. Мне ж на собеседования надо.
— Ты на них в жилетке ходишь или в местах, которые в выписке?
Саша замер, но быстро собрался. У него вообще была редкая способность: на секунду становиться нормальным — и тут же обратно.
— Анжел, ну ты чего? Я же… ну… — он махнул рукой. — Я чуток взял. Верну.
Сергей вышел в коридор и тихо сказал:
— Саша. Ты взял деньги у Анжелы?
Саша широко улыбнулся, как человеку, который считает себя обаятельным настолько, что ему всё простят.
— Да я не «взял». Я занял. Слушай, ну не драматизируйте. Я ж не сейф вскрыл.
Анжела подошла ближе. У неё было то выражение лица, которое бывает у людей на кассе, когда перед ними кто-то долго ищет мелочь, а очередь уже нервно дышит.
— Ты даже не спросил. Не написал. Не оставил записку. Ты просто взял. Потому что можешь.
Саша пожал плечами.
— Я думал, ты поймёшь.
— Я поняла, — спокойно сказала Анжела. — Теперь ты пойми: больше так не будет.
Она пошла в комнату, открыла ящик, достала его зарядку, носки, какие-то бумажки и коробку с надписью «важное». Сложила всё в пакет — тот самый, который в хозяйстве всегда один и тот же: плотный, с рекламой магазина, уже поживший.
— Анж… — Сергей сделал шаг к ней. — Давай не сейчас. Мы разберёмся.
— Мы? — она посмотрела на него. — Мы — это кто? Я, ты и твоя вечная фраза «поговорю»?
Саша прыснул:
— Ну ты серьёзно? Ты меня выгоняешь?
— Я не тебя выгоняю, — сказала Анжела. — Я себя возвращаю. И своё.
Саша открыл рот, чтобы сказать что-то умное, но телефон Анжелы пикнул.
Она глянула на экран — уведомление банка: «Операция: 347 рублей. Кафе. Карта …»
Анжела не закричала. Она просто молча пошла к сумке, раскрыла кошелёк — и увидела пустое место там, где должна была лежать карта.
— Ты… сейчас… её взял? — голос у неё стал тяжёлым, как чугунная сковородка.
Саша попятился.
— Да я… ну я думал, ты не пользуешься этой… там старая… я хотел кофе… ну чё ты…
Анжела повернулась к Сергею.
— Видишь? Прямо при нас. Прямо сейчас. И ты всё ещё будешь говорить «ну он же брат»?
Сергей стоял, будто его прибили к полу. На лице у него было что-то вроде детской растерянности: «я не хотел, чтобы так».
— Серёжа, — сказала Анжела тихо, но так, что оба услышали. — Ты либо со мной, либо с ним. Третьего стула больше нет. Я устала сидеть на полу.
Сергей открыл рот — и закрыл. И Анжела поняла: он опять выбрал не решение, а паузу. А пауза в таких историях всегда на стороне того, кто наглее.
Она подошла к двери, взяла куртку.
— Я на работе до восьми. К девяти чтоб вас тут не было. Оба.
Сергей шагнул вперёд.
— Ты нас… выгоняешь?
— Я себя спасаю, — сказала Анжела. — И мне всё равно, кто первый поймёт, что это не шутка.
Дверь хлопнула так, как хлопают не дверью — а последним терпением.
Когда Анжела вернулась вечером, в квартире было слишком тихо. Не «спокойно тихо», а «неправильно тихо». Обычно Саша либо гремел на кухне, либо говорил по телефону так громко, будто ему платят за каждое слово. Сергей обычно сидел с пультом и делал вид, что существует.
Анжела включила свет в коридоре, сняла обувь и крикнула:
— Ушли? Или притаились, как пыль под диваном?
Никто не ответил.
Она даже на секунду почувствовала облегчение. Только в это облегчение, как в тонкий лёд, сразу треском вошёл голос с кухни:
— Анжелочка. Мы с тобой наконец-то поговорим по-взрослому.
Анжела медленно повернула голову.
На кухне сидела Тамара Георгиевна — свекровь. Пальто висело на стуле, на столе стояла чашка. Вся она была такая собранная, аккуратная, как будто приехала не в гости, а на проверку.
— А вы… — Анжела сглотнула. — Вы здесь зачем?
— А где мне быть? — свекровь подняла бровь. — Сын позвонил, сказал, что ты его выгоняешь. Я приехала. Мать же.
«Мать же», — эхом повторилось у Анжелы в голове. И сразу всплыло всё: взгляды, замечания, эти вечные «ты не так держишь», «ты не так говоришь», «ты не так живёшь».
Анжела сняла куртку, повесила аккуратно, потому что злость злостью, а привычки — привычками.
— Он вам сказал, почему? — спросила она.
— Он сказал, что ты психуешь из-за денег, — сухо ответила Тамара Георгиевна. — И что ты всё преувеличиваешь. И что Саша — не чужой.
Анжела коротко усмехнулась.
— Да, Саша точно не чужой. Он как раз очень свой. Особенно к моему кошельку.
Свекровь не моргнула.
— Деньги — дело наживное. Семья — нет.
— Семья? — Анжела села напротив. — У нас семья или проходной двор?
— Ты слишком резко, — сказала Тамара Георгиевна и сделала глоток. — Мужчинам тяжело. Они по-другому устроены. Сергей мягкий. Он не любит конфликтов.
— Сергей не мягкий, — сказала Анжела. — Сергей удобный. Всем, кроме меня.
Свекровь поджала губы.
— Ты хочешь сказать, что я плохая мать?
— Я хочу сказать, что вы сейчас сидите у меня на кухне так, будто это вы тут платите коммуналку, — ровно ответила Анжела. — И будто вы имеете право решать, кто у меня дома будет жить.
Тамара Георгиевна чуть наклонилась вперёд.
— Я имею право защищать сына.
— Тогда защищайте, — Анжела тоже наклонилась. — Но не за мой счёт.
Свекровь улыбнулась. Улыбка была без тепла.
— А ты думаешь, уйдёшь — и станет легче? Будешь одна. Сильная. Независимая. А потом придёшь вечером, и в квартире будет тихо. И никто тебе не скажет «как день прошёл». И ты поймёшь, что тепло — это не про идеальных. Тепло — это когда кто-то рядом.
Анжела хотела ответить резко, но вдруг почувствовала, как у неё внутри всё сжимается. Потому что в словах свекрови было что-то неприятно правдивое — только свекровь говорила это не из заботы, а из контроля.
— Я не против тепла, — сказала Анжела. — Я против того, чтобы меня превращали в батарею, к которой все подключаются.
В этот момент щёлкнул замок. Вошёл Сергей — с сумками, уставший, будто весь день не работал, а оправдывался.
— Мам… — сказал он, увидев мать. — Ты как-то… быстро.
— Быстро — это когда пожарные приезжают, — ответила Тамара Георгиевна. — А тут семья разваливается.
Анжела посмотрела на Сергея.
— Где Саша?
Сергей отвёл взгляд.
— Он… вышел. На минуту.
Анжела рассмеялась коротко.
— У вас в семье «на минуту» — это жизненная философия.
И тут дверь снова открылась, и Саша вошёл — довольный, с пакетом из доставки, жуя что-то на ходу.
— О, все в сборе, — сказал он радостно. — Класс. Мам, ты приехала? Вообще огонь. Я думал, ты только по праздникам.
Тамара Георгиевна вспыхнула:
— Саша, не выражайся.
— Да я не выражаюсь, — Саша сел, как хозяин, и полез в пакет. — Я просто рад.
Анжела смотрела на них троих и думала: вот она, семейная картина. Только рамка у неё кривоватая и стекло треснуто.
— Сергей, — сказала она. — Сейчас. Без «потом». Ты выбираешь. Или ты решаешь вопрос с Сашей и он уходит. Или я ухожу. И не на ночь.
Сергей посмотрел на мать. Потом на брата. Потом на Анжелу. И в этом взгляде было всё: страх, привычка, желание, чтобы кто-то другой принял решение вместо него.
— Я просто хочу, чтобы всё было, как раньше, — тихо сказал он.
Анжела медленно кивнула.
— Как раньше не будет. Ты это понимаешь? Или ты надеешься, что я опять проглочу?
Сергей молчал.
Саша хмыкнул:
— Ну вы драму устроили. Из-за копеек.
Анжела повернулась к Саше.
— Копейки — это когда ты сдачу не забрал. А когда ты берёшь чужое и считаешь это нормой — это не про сумму. Это про тебя. И про тех, кто тебя покрывает.
Тамара Георгиевна встала.
— Ты слишком много себе позволяешь, Анжела.
Анжела тоже встала. И вдруг почувствовала, что усталость ушла. Осталась ясность. Холодная, точная.
— А вы — слишком уверены, что вам всё позволено, — сказала она. — Сергей. Последний раз. Ты сейчас что говоришь?
Сергей сделал шаг к ней.
— Анжел… ну давай без ультиматумов.
— Ультиматумы — это когда выбора нет, — ответила она. — А у тебя выбор есть. Просто ты его боишься.
Сергей посмотрел на мать. Мать посмотрела на него так, будто он ей что-то должен. Он посмотрел на брата. Брат смотрел на него так, будто Сергей ему обязан по жизни. Потом Сергей посмотрел на Анжелу. И в этот момент Анжела поняла: Сергей не выбирает. Сергей ждёт, кто победит.
— Понятно, — сказала она.
Она ушла в спальню. Открыла шкаф. Достала чемодан — тот самый, с которым они когда-то ездили «куда-нибудь», пока это «куда-нибудь» не превратилось в «потом».
Сергей вошёл следом.
— Анжел, ты серьёзно?
— Я серьёзно уже давно, — сказала она, складывая вещи. — Просто вы привыкли, что я терплю так тихо, что кажется — это нормально.
Он стоял в дверях, и его жалость к самому себе была почти осязаемой.
— Куда ты?
— Сняла квартиру на месяц, — спокойно сказала Анжела. — Завтра беру отпуск. И да: карту я заблокировала. Чтоб у вас не было соблазнов проверять, насколько далеко у меня терпение.
Сергей попытался улыбнуться.
— Ты же… вернёшься?
Анжела застегнула чемодан.
— Я вернусь только туда, где меня не обнуляют, Серёжа. А ты пока подумай, кто тебе ближе: жена или привычка.
Она вышла в коридор. Тамара Георгиевна попыталась сказать что-то назидательное — про семью, про женщину, про «в наше время». Саша попытался пошутить. Сергей попытался быть хорошим.
Анжела подняла руку — не как угроза, а как точка в конце предложения.
— Всё. Хватит.
И дверь снова хлопнула.
Квартира была маленькая, съёмная, с мебелью из разряда «лишь бы стояло». Диван скрипел при каждом движении, будто комментировал. Соседи сверху жили активно: то роняли что-то, то бегали, то ругались так, что Анжела невольно улыбалась — оказывается, у неё не эксклюзив.
Она положила чемодан, села на диван и впервые за долгое время услышала: тишину, которая не давит. Тишину, где не нужно ждать очередного «ну он же брат».
Телефон завибрировал почти сразу.
Сергей: «Анжел, давай поговорим. Мамка переживает.»
Анжела прочитала и даже не разозлилась. Она улыбнулась.
— Мамка переживает, — повторила она вслух. — Конечно. У неё же главный страх — потерять контроль, а не сына.
Она не ответила.
Утром Анжела пошла в ближайший магазин — купить самое необходимое. На кассе перед ней женщина спорила из-за скидки: «там на ценнике одно, а в чеке другое». Анжела слушала и думала: жизнь везде одинаковая. Только где-то ты споришь из-за скидки, а где-то — из-за себя.
На третий день ей позвонила свекровь.
— Анжела, — сказала Тамара Георгиевна голосом, в котором было столько уверенности, будто она сейчас подписывает приказ. — Сергей плохо спит. Ты довольна?
Анжела помолчала.
— Он плохо спал и со мной, — спокойно сказала она. — Просто я была рядом и делала вид, что это не мой вопрос.
— Ты разрушила семью.
— Нет, — сказала Анжела. — Семью разрушает не уход. Семью разрушает то, что в ней можно брать без спроса — и это считается нормой.
— Деньги… — презрительно протянула свекровь.
— Не деньги, — спокойно поправила Анжела. — Право на уважение.
Свекровь фыркнула.
— Уважение надо заслужить.
— Я заслужила. Работой, домом, терпением. Просто вы привыкли, что моё уважение к вам должно быть вечным и бесплатным. А ваше ко мне — по настроению.
Свекровь замолчала на секунду, потом сказала сухо:
— Я тебя не узнаю.
— Это потому что вы меня никогда не хотели узнавать, — ответила Анжела. — Вам было удобнее думать, что я временная.
И повесила трубку.
В этот вечер ей написал Саша. Прямо, без вступлений: «Анжел, ну ты чего. Серый тоже переживает. Давай без нервов. Я отдам. Просто сейчас не могу.»
Анжела перечитала и вдруг рассмеялась. Саша — как всегда: «я отдам», «просто не могу». В этом «просто» было всё его мировоззрение: чужое — это ресурс, а ответственность — это скучно.
Она не ответила.
На работе коллеги спрашивали: «ну как там у вас?» Анжела отвечала: «нормально». И это «нормально» было честнее, чем все её прежние «да всё хорошо».
Через неделю Сергей пришёл сам. Стоял у подъезда, с каким-то пакетом в руках — как мальчик, который принёс учительнице яблоко, чтобы она поставила тройку вместо двойки.
— Анжел, — сказал он, когда она вышла. — Можно поговорить?
Анжела посмотрела на него и вдруг увидела: он не стал хуже. Он просто остался тем же. И это было самым страшным.
— Говори.
Сергей вздохнул.
— Мамка… ну она правда переживает. И Сашка… он тоже…
— Серёжа, — Анжела подняла ладонь. — Ты опять начинаешь с них. Сначала мама, потом брат, потом ты. А я где?
Сергей опустил глаза.
— Я не хотел, чтобы ты ушла.
— А я не хотела жить так, как мы жили, — сказала Анжела. — И раз уж мы оба чего-то не хотели — почему выполнялось только твоё «не хотел»?
Сергей молчал, потом сказал:
— Я говорил с Сашей. Он уйдёт.
Анжела прищурилась.
— Когда?
— Скоро.
— Сергей, «скоро» — это ваше семейное слово. Оно значит «никогда, если не прижмёт».
Сергей сглотнул.
— Я… я понял.
— Ты понял или ты испугался, что я не вернусь? — спросила Анжела. — Это разные вещи.
Сергей шагнул ближе.
— Я хочу, чтобы ты вернулась домой.
Анжела посмотрела на его пакет.
— Это что?
— Я… продукты купил, — растерянно сказал он. — Я помню, что ты любишь… ну… — он запнулся, потому что никогда толком не знал, что она любит. Он знал только, что «она всё организует».
Анжела взяла пакет, заглянула и увидела там что-то случайное: чай, печенье, яблоки. И от этой случайности ей стало смешно и горько.
— Серёжа, — сказала она мягче. — Ты хороший. Но ты удобный. Ты умеешь быть добрым, когда не надо выбирать. А когда надо — ты прячешься.
Сергей тихо сказал:
— Я не хочу потерять тебя.
— А я не хочу потерять себя, — ответила Анжела. — И пока у нас эти желания в конфликте, я выбираю себя.
Сергей стоял, будто ждал, что она передумает. Но она не передумала.
Всё ускорилось в конце второй недели. Потому что жизнь, если уж решила провернуть сюжет, делает это без репетиций.
Анжеле позвонил управляющий их дома.
— Анжела Сергеевна? Это по вашей квартире… там соседи жалуются. У вас кто-то шумит ночью. И ещё вопрос: у вас долг по коммуналке появился.
Анжела сначала не поняла.
— Какой долг? Я всегда платёж делаю… заранее.
— Ну вот, — сказал управляющий, — платежа нет за этот месяц. И ещё… там у вас кто-то менял замок? Сосед говорит, что к нему приходили какие-то ребята, спрашивали про «хозяев».
Анжела почувствовала, как у неё внутри холодеет.
Она поехала к своей квартире сразу. Подъезд пах привычно — смесью кошек, моющих средств и чужих ужинов. Она поднялась на этаж и увидела на двери свежие царапины вокруг замка. И новую накладку — чужую.
Она позвонила. Открыли не сразу. Потом дверь распахнулась, и на пороге стоял Саша. В той самой жилетке, уже потерявшей магазинный лоск. За его спиной — Сергей. И… Тамара Георгиевна. Сидела на кухне и что-то резала, как у себя дома.
— Ты чего тут? — удивился Саша, будто Анжела пришла к нему без приглашения.
Анжела медленно вошла.
— Это мой дом.
Саша ухмыльнулся.
— Ну… был.
Сергей быстро сказал:
— Анжел, подожди. Мы… мы просто…
— Что «просто»? — Анжела повернулась к нему. — Замок кто менял?
Сергей опустил глаза.
— Саша… сказал, что так безопаснее.
— Безопаснее от кого? От меня?
Тамара Георгиевна поднялась и сказала сухо:
— Ты же ушла. Значит, отказалась от семьи.
Анжела посмотрела на неё.
— Я ушла от воровства и вранья. А не от семьи.
— Не драматизируй, — отрезала свекровь. — Саша молодой. Ошибается.
Анжела повернулась к Саше.
— Коммуналка почему не оплачена?
Саша пожал плечами.
— Ну… я думал, ты заплатишь. Ты же всегда платишь.
Анжела усмехнулась. Вот оно. «Ты же всегда». Волшебная формула, на которой держалась вся их жизнь.
— Сергей, — сказала она. — Ты слышишь? Он даже не скрывает. Он уверен, что я обязана.
Сергей заговорил быстро, нервно:
— Анжел, ну он правда… ну временно… мам… давайте…
Анжела посмотрела на Сергея и вдруг ясно увидела: он опять пытается сделать так, чтобы никто не обиделся. В итоге обижается всегда она.
— Хорошо, — сказала Анжела. — Тогда так. Я забираю свои вещи. И документы. И дальше — вы живёте как хотите. Но без моего имени в платёжках и без моих карт в ваших руках.
Саша фыркнул:
— Ой, да ладно. Как будто ты прям миллионерша.
Анжела подошла к шкафу, открыла его — и увидела, что часть её вещей сдвинута, а на её полке лежит Сашина одежда. Как метка: «тут теперь наше».
Она повернулась и спокойно, очень спокойно сказала:
— Саша, ты не просто берёшь деньги. Ты берёшь место. Ты лезешь туда, куда тебя не звали. И ты уверен, что тебя будут терпеть.
Саша ухмыльнулся:
— Ну ты ж терпела.
— Да, — сказала Анжела. — И это была моя ошибка.
Тамара Георгиевна вмешалась:
— Сергей, скажи ей, что она не права.
Анжела посмотрела на Сергея. И увидела, как он опять выбирает молчание. И это молчание было окончательнее любого «нет».
— Понятно, — сказала Анжела.
Она пошла в спальню, достала папку с документами, собрала свои вещи в чемодан, как будто делала это всю жизнь. Сергей стоял в дверях, губы у него дрожали.
— Анжел… ну подожди. Мы можем всё исправить.
Анжела застегнула чемодан и посмотрела на него.
— Ты даже сейчас говоришь «мы». Но «мы» у тебя — это всегда «я сделаю вид, что решаю». А решать должен ты. И ты не решаешь.
Саша крикнул из коридора:
— Ну и катись! Только потом не приползай!
Анжела остановилась, повернулась к нему и сказала спокойно, без крика:
— Саша, у тебя одна проблема. Ты думаешь, что люди уходят из-за денег. А люди уходят, когда их перестают считать людьми.
Она вышла. И в этот раз дверь хлопнула иначе: не от боли — от окончательности.
На море Анжела поехала почти назло — не им, а себе прежней. Той, которая всё откладывала «потом». Той, которая вечно ждала, когда Сергей станет решительнее.
Сочи встретил её обычной зимней суетой: кто-то в пуховиках, кто-то уже в кроссовках, кто-то делает вид, что отдыхает, но постоянно говорит по телефону про работу. Анжела сняла маленький номер с верандой. Утром выходила с чашкой кофе и смотрела на воду. И впервые за долгое время у неё не было внутри шумного раздражения.
Телефон молчал два дня. На третий день пришло сообщение от Сергея:
«Прости. Мама уехала. Саша… пока ещё тут, но я его выгоню. Я всё понял. Поздно?»
Анжела перечитала.
Внутри было странно пусто. Не больно. Не радостно. Просто пусто — как когда наконец выключили шум, к которому ты привык, и ты сначала не понимаешь, что делать с тишиной.
Она набрала ответ, остановилась, стёрла. Потом ещё раз — и снова стёрла.
Потом просто нажала «удалить».
Не потому что «поздно». Не потому что «никогда». А потому что есть вещи, которые нельзя возвращать на прежнее место, если они уже однажды показали, как легко ломаются.
Анжела сделала глоток кофе, поморщилась: горячо. Усмехнулась.
— Ну вот, — сказала она сама себе. — Живая. И без привычки всё терпеть.
Море шумело, как будто смеялось тихо, по-доброму. И Анжела вдруг поняла: никакая «семья» не стоит того, чтобы в ней тебя превращали в функцию. Даже если эта функция называется «терпеть».
Она поставила чашку на стол, поднялась, накинула куртку и пошла вниз — к воде. Не потому что надо. А потому что может.
И это было главным.
Конец.