— Ты вообще понял, что ты сказал? — Полина произнесла это спокойно, даже ровно, но так, что Максим вздрогнул сильнее, чем если бы она швырнула в стену тарелку.
Он стоял в коридоре, ещё в куртке, с пакетом из супермаркета, и делал вид, что это всё — обычный вечер, обычная женщина, обычная претензия. Так делают мужчины, когда точно знают: дальше будет неприятно, но надеются, что оно как-нибудь само рассосётся.
— Полин, ну не начинай… — протянул он и попытался протиснуться на кухню.
Она не отступила. Встала в дверном проёме так, как встают люди, которые устали быть предметом мебели.
— Я не «начинаю». Я продолжаю. Ты мне сегодня в третий раз сказал слово «временно» таким тоном, будто это пароль от спокойной жизни. Скажи честно: ты сам-то веришь в это «временно»?
Максим тяжело вздохнул и поднял пакет повыше, как щит.
— Я просто предложил вариант. Нормальный. Семейный.
— Семейный — это когда вы обсуждаете со мной, а не за моей спиной. А ты принёс это как свершившийся факт: «мама попросила, надо сделать». Всё.
Он наконец прошёл, шурша пакетом, раскладывая по столешнице молоко, яблоки, какие-то дешёвые йогурты со вкусом клубники, которые Полина терпеть не могла, но Максим почему-то считал «нейтральными». Нейтральные йогурты. Нейтральные разговоры. Нейтральная жизнь.
— Полина, это всего лишь дача. — Максим не смотрел на неё. Он говорил в холодильник, в стену, в воздух, куда угодно. — Она просит оформить участок на неё. Не подарить. Оформить. Чтобы ей было проще с бумажками.
— Ей проще будет вообще всё, — Полина чуть усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Особенно если ты наконец перестанешь быть мужем, а станешь приложением к её расписанию.
Он хлопнул дверцей холодильника. Слишком громко, нарочито.
— Не драматизируй. Мама — одна. Ей надо помогать.
— А я кто? — Полина наклонила голову. — Я тебе кто, Максим? Девочка на подхвате? «Семейный менеджер»? Человек, который должен улыбаться, пока его аккуратно отодвигают в угол?
Максим резко развернулся.
— Да никто тебя не отодвигает!
— Правда? — Полина подняла брови. — Тогда почему твоя мама сегодня опять звонила и рассказывала, что у неё «пропала курица»?
— Ну… — он замялся. — Она сказала, что её кто-то взял. С верхней полки.
— «Кто-то». У неё, значит, в квартире живёт невидимый вор, который питается только её продуктами и принципиально не трогает гречку? Удобный вор. Специализированный.
Максим поморщился.
— Полина…
— Нет, Максим, слушай. — Она прошла на кухню, села на табуретку, но не расслабилась, а будто приготовилась к долгой поездке в электричке без места. — Давай называть вещи своими именами. Твоя мама придумывает поводы. Чтобы ты приезжал. Чтобы ты был рядом. Чтобы она имела право на твой вечер, на твоё внимание, на наши планы. И теперь она решила, что ей мало твоих вечеров. Ей нужна дача.
— Не «мало». — Максим вспыхнул. — Ей просто… важно чувствовать, что она не чужая.
— А я, значит, чужая? — Полина сказала это тихо, без истерики, и от этого стало почему-то страшнее.
Он сделал шаг к ней, будто хотел взять за руку, но остановился. Полина смотрела прямо, и этот взгляд был без просьбы, без «ну объясни мне». Там было: «или сейчас, или никогда».
— Полин, ну давай без этих ультиматумов, — выдавил Максим. — Она попросила. Я сказал: «надо обсудить». Вот мы обсуждаем.
— Неправда. — Полина покачала головой. — Ты сказал ей: «конечно, мам, я всё сделаю». А мне принёс как готовое. Обсуждение — это когда есть выбор. А у меня выбор какой? Быть удобной или быть виноватой.
Максим сел напротив, потер лицо ладонями.
— Я не хочу, чтобы вы ссорились. Мне надо, чтобы вы… ну… нашли общий язык.
Полина коротко рассмеялась.
— Максим, общий язык у нас один: она разговаривает, я молчу. Отличный язык, очень общий. Она приходит без звонка — я молчу. Она оценивает, как я «веду хозяйство» — я молчу. Она спрашивает, почему у нас такие шторы, почему такой чай, почему ты «осунулся рядом со мной» — я молчу. А теперь она хочет, чтобы я молча отдала бумажки на дачу. Я правильно понимаю?
Максим не ответил сразу. Слишком долго молчал, и Полина почувствовала, как внутри что-то холодеет: не от страха, а от ясности.
— Полин… — наконец сказал он. — Это правда временно. Мы потом всё вернём обратно. Она просто переживает за имущество. Боится, что что-нибудь случится, и всё… ну… зависнет.
— Что «случится»? — Полина сузила глаза. — У вас всегда это «что-нибудь». Вечно нечто, на что невозможно возразить. «Что-нибудь» — и ты уже бежишь, киваешь, подписываешь.
Максим раздражённо махнул рукой.
— Не цепляйся к словам.
— Я не цепляюсь. Я держусь. — Полина встала. — Потому что если я отпущу, меня унесёт. И знаешь что? Мне уже почти всё равно, куда.
Он поднялся тоже.
— Ты сейчас перегибаешь.
— Нет. Это ты перегибаешь. Только не железо. Ты перегибаешь нашу жизнь под её удобство.
Максим открыл рот, чтобы сказать что-то привычное — что мама пожилая, что надо уважать, что «как ты можешь», — но Полина его опередила.
— И даже не начинай про уважение. Уважение — это когда стучат, прежде чем войти. Уважение — это когда не называют твою жену «случаем». Уважение — это когда не устраивают спектакли с пропавшими продуктами, чтобы тебя дергать.
Максим побледнел.
— Она так сказала?
— Она так думает. И этого достаточно.
Он опустил глаза. Потом сказал глухо, будто сам себе:
— Она просила оформить дачу на неё. И она уже договорилась с нотариусом. На завтра.
Полина на секунду замерла, как будто ей показали в упор чужое лицо.
— На завтра, — повторила она. — То есть ты уже…
— Полина, ну не делай вид, что это конец света! — Максим повысил голос. — Это бумаги! Просто бумажки!
— Знаешь, что самое смешное? — Полина усмехнулась без радости. — Бумаги у вас всегда «просто». А потом оказывается, что «просто» — это когда я остаюсь без права голоса, без дачи, без мужа. И ты такой: «ну что ты, это же было удобно».
Максим шагнул к ней, но Полина уже уходила в комнату.
— Полин! — крикнул он ей вслед. — Ты куда?
Она не обернулась.
— Туда, где меня хотя бы слышно, — бросила она и закрыла дверь. Не хлопнула — закрыла аккуратно, точно. От точности иногда больнее.
За дверью Максим что-то ещё говорил, но слова тонули. Полина прислонилась лбом к холодному дереву и вдруг подумала: «Вот так и живут люди. Не ссорятся. Просто постепенно перестают быть семьёй».
— Ты мне только не рассказывай, что он «не хотел», — сказала бабушка Нина таким тоном, каким обычно говорят: «я это всё видела ещё до твоего рождения».
Полина лежала на диване, поджав ноги, в старом свитере. Телефон грел ухо и одновременно раздражал своей пластиковой беспомощностью: всё важное, что сейчас происходило, происходило не в телефоне, а где-то в грудной клетке.
— Он говорит, что так проще. С бумажками. — Полина сама слышала, как это звучит: будто оправдание. — Она умеет давить. Ну… не давить, а… делать так, что ты виноват.
— Умеет, — согласилась бабушка. — Это талант. Не каждому дано.
— Бабуль, а если я действительно… перегибаю? — Полина произнесла это и сама удивилась. С чего вдруг? Она ведь всё понимает. Но когда рядом с тобой много месяцев убеждают, что ты «слишком», ты начинаешь сомневаться даже в табуретке.
Бабушка Нина хмыкнула.
— Перегибаешь ты только тогда, когда молчишь. — Она помолчала и добавила: — Слушай, Поля. Дача тебе подарена мной. Подарена. Это не «семейное» имущество их семейства. Это твоя страховка. Это не огурцы и не ведро в сарае. Это твой кусок независимости. И раз они на него так нацелились — значит, чувствуют, что ты слабее стала.
Полина прикрыла глаза.
— Я устала. У нас каждый разговор — как будто я экзамен сдаю. Или она — или я.
— А он что? — бабушка спросила ровно, но в голосе звякнул металл.
— Он говорит, что «между двух огней».
— Прекрасно, — сухо сказала бабушка. — Знаешь, кто обычно «между двух огней»? Тот, кто сам встал посередине и изображает героизм. А можно было бы просто выбрать. Жена — это не сосед по лестнице. Она — семья. Если он этого не понял за три года, то боюсь, ему уже поздно.
Полина потёрла лоб.
— Я его люблю, бабуль.
— Любовь — вещь хорошая, — вздохнула бабушка. — Но на одной любви далеко не уедешь. Особенно если тебе всё время под колёса кладут чужие «мамочкины просьбы».
Полина хотела что-то сказать — что Максим иногда бывает добрый, что он умеет смешно копировать ведущих новостей, что он, когда у Полины не получалась запеканка, ел молча и не морщился… Но это всё было из другой жизни. Там, где они были вдвоём, а не втроём.
— Она завтра придёт, — вдруг сказала Полина, сама не понимая, почему уверена.
— Кто?
— Она. — Полина открыла глаза. — Его мама. Она уже не может иначе. Ей надо закрепить. Если ты не уступила по телефону, она придёт ногами.
Бабушка Нина тихо рассмеялась.
— Пожалуйста, только дверь ей не открывай.
— Она сама откроет. У Максима есть ключ. И у неё, кажется, тоже.
— Так. — Бабушка Нина посерьёзнела. — Тогда сделай вот что: документы на дачу собери сегодня. Положи в сумку. И держи у себя. Не в шкафу. Не в папке «важное». У себя.
Полина резко села.
— Зачем?
— Потому что завтра может оказаться, что «ой, случайно взяла не тот пакет». — Бабушка говорила спокойно, как про погоду. — И ты потом будешь доказывать, что ты не верблюд.
Полина выдохнула.
— Бабуль, это уже паранойя.
— Это опыт, — отрезала бабушка. — Я его собирала всю жизнь. В отличие от твоего Максима, который собирает оправдания.
Полина молчала, слушая, как на кухне гудит холодильник, как за стеной соседка ругается с кем-то по телефону, как в этой обыденности не помещается то, что у неё рушится семья.
— Я не хочу войны, — тихо сказала Полина.
— А война уже началась, Поля, — ответила бабушка. — Просто ты пока без формы.
Ирина Викторовна пришла на следующий день в половине шестого, как раз в тот час, когда люди либо возвращаются с работы, либо ещё притворяются, что работа у них «до семи».
Звонка не было. Сначала — шорох ключа. Потом щелчок. И дверь открылась.
Полина в этот момент стояла на кухне и резала овощи — машинально, без желания готовить, просто чтобы руки были заняты, иначе они начинали дрожать.
— Ну здравствуй, Полечка, — сказала Ирина Викторовна голосом, которым говорят «ну вот я и пришла, как и обещала, а ты думала — отмажешься».
Она вошла, не снимая пальто. Пальто было хорошее, дорогое, с мехом на воротнике. Ирина Викторовна умела выглядеть так, будто она только что вышла из машины с личным водителем, хотя на самом деле всегда приезжала на маршрутке и потом долго жаловалась Максиму, что «вот такие нынче люди — места не уступают».
— Вы стучать не пробовали? — спокойно спросила Полина.
— А зачем? — удивилась Ирина Викторовна. — У меня ключ. В семье не стучат.
Полина медленно положила нож на доску. Очень медленно, как будто нож был не ножом, а аргументом.
— В семье, — сказала она, — прежде чем брать ключи, спрашивают.
Ирина Викторовна усмехнулась.
— Ой, господи. Началось. Максим мне дал. Я ему мать. Это нормально.
— Это ненормально, — сказала Полина. — Но раз уж вы здесь — говорите.
Ирина Викторовна оглядела кухню. С таким видом, как будто проверяла номер в гостинице перед заселением.
— Ты, я вижу, опять без занавесок. — Она кивнула на окно. — Всё у тебя как-то… временно.
— Очень символично, — сухо сказала Полина. — У вас в семье слово «временно» вообще любимое.
Ирина Викторовна села за стол, не спрашивая. Положила сумку рядом, как ставят флаг: территория занята.
— Я пришла поговорить спокойно. По-женски. Без Максима. Потому что с ним ты играешь в принципиальность. А я тебе объясню по-простому.
Полина тоже села. Прямо напротив. И вдруг почувствовала странную ясность: вот сейчас будет тот разговор, после которого уже нельзя сделать вид, что «ничего такого».
— Давайте, — сказала она.
— Не «давайте». — Ирина Викторовна наклонилась вперёд. — Слушай. Ты молодая женщина. У тебя ещё всё может быть. И мужики, и квартиры, и работа получше. А Максим у меня один. И я не собираюсь смотреть, как он вкалывает, а потом всё уходит неизвестно куда.
— «Неизвестно куда» — это ко мне? — Полина подняла брови.
— Ну а к кому? — искренне удивилась Ирина Викторовна. — Ты же не родня. Ты пришла — ты ушла. А дача… дача — это наш семейный ресурс.
Полина тихо рассмеялась.
— Наш? Вы сейчас серьёзно?
— Абсолютно. — Ирина Викторовна щёлкнула пальцами по столу. — Ты пойми, Полина, я не враг. Я просто взрослая женщина и понимаю, как устроена жизнь. Пока ты молодая, тебе кажется, что любовь — это главное. А потом выясняется, что главное — бумаги. И кто что на кого оформил.
Полина почувствовала, как в груди поднимается злость. Не горячая истерика, а холодная — как февральский ветер в подъезде.
— Вы пришли за бумагами? — спросила она.
— Я пришла, чтобы ты не устраивала цирк. — Ирина Викторовна улыбнулась. — Мы оформляем дачу на меня. И всё. Потом, если надо, сделаем как было. Чего ты упираешься? Тебе жалко, что ли?
— Мне не жалко, — сказала Полина. — Мне опасно.
— Опасно? — Ирина Викторовна сделала круглые глаза. — Господи, да что ты такое выдумываешь? Кто тебя обманывать будет? Я?
Полина посмотрела на неё долго.
— Вы? Никогда, — сказала она так, что даже самой стало смешно от этой интонации.
Ирина Викторовна мгновенно перестала улыбаться.
— Ты, Поля, слишком многое себе позволяешь.
— Я позволяю себе ровно одно: не отдавать то, что мне подарили, — ответила Полина. — И не превращать свою жизнь в филиал вашего семейства.
Ирина Викторовна резко встала.
— Ах вот как. Значит, ты решила показать характер. Ну показывай. Только я тебе сразу скажу: Максим — мой сын. И если ты поставишь его перед выбором, он выберет меня.
Полина встала тоже. Не торопясь.
— Он уже выбирает. Каждый день.
— Не драматизируй! — взвилась Ирина Викторовна. — Ты просто ревнуешь! Ты хочешь оторвать сына от матери!
— Я хочу, чтобы муж был мужем, — ровно сказала Полина. — А не мальчиком на побегушках.
Ирина Викторовна прищурилась.
— Ты не понимаешь, с кем связалась. Я умею делать так, что людям становится очень… неудобно.
Полина чуть наклонила голову.
— Удобство — ваш главный бог, я уже заметила.
— Ты сейчас умничаешь, — Ирина Викторовна подошла ближе. — Но я тебе скажу простую вещь: ты живёшь в квартире, которая в ипотеке. Ты работаешь в офисе, где тебя никто не держит. И ты думаешь, что ты такая независимая? Смешно.
Полина почувствовала, как внутри у неё что-то хрустнуло — не сломалось, а будто встало на место.
— А вы думаете, что я из-за страха буду молча подписывать? — спросила она.
— Я думаю, что ты — разумная. — Ирина Викторовна снова улыбнулась, но улыбка была как пластиковая. — И что ты не захочешь проблем.
Полина подошла к двери, открыла её.
— Выходите.
— Что?
— Выходите из моей квартиры.
— Это квартира моего сына! — крикнула Ирина Викторовна.
— Это квартира, где я живу. — Полина смотрела прямо. — А сейчас выходите.
Ирина Викторовна постояла секунду, будто выбирала: устроить скандал сейчас или забрать его на вечер, чтобы Максим пришёл и сделал всё «как надо». Потом фыркнула, схватила сумку и пошла.
У порога она обернулась.
— Ты пожалеешь, Полина.
— Вы тоже, — спокойно ответила Полина. — Только вы уже привыкли жалеть всех вокруг, кроме себя.
Дверь закрылась.
В квартире стало тихо. И эта тишина была не уютная, а напряжённая — как пауза перед грозой.
Максим влетел вечером, как человек, который заранее знает, что виноваты все, кроме него.
— Ты зачем с ней так? — с порога начал он. — Она мне звонила, она…
Он осёкся на полуслове, потому что увидел Полину. Она сидела за столом, перед ней стояла чашка чая, но чай был нетронут. Полина смотрела на Максима так, будто он был не муж, а незнакомый человек, который перепутал двери.
— Она что? — спокойно спросила Полина. — Опять рассказывала, как ей «неудобно»?
Максим раздражённо махнул рукой.
— Полина, ты же понимаешь, что она… она расстроилась.
— Конечно расстроилась. — Полина кивнула. — Ей отказали. Для неё это новый опыт.
— Ты издеваешься? — Максим повысил голос. — Ты специально провоцируешь?
Полина медленно встала.
— Нет, Максим. Это ты провоцируешь. Ты привёл её в нашу жизнь и теперь делаешь вид, что это я должна «сгладить».
Максим подошёл ближе, опёрся руками о стол, навис.
— Я просто хочу, чтобы было нормально. Чтобы без конфликтов.
— Нормально для кого? — спросила Полина. — Для тебя? Для неё? Для меня там места нет, Максим. Там я — помеха.
Максим сжал губы.
— Ты преувеличиваешь.
— А ты уменьшаешь. — Полина вздохнула. — Давай так: скажи честно. Ты завтра идёшь к нотариусу?
Он отвёл глаза. И всё стало понятно.
— Ты идёшь, — повторила Полина. — То есть ты выбрал.
— Я ничего не выбирал! — вспыхнул Максим. — Ты всё сводишь к выбору, как будто это сериал! Я просто хочу помочь матери!
— Помочь — это одно. — Полина говорила тихо, но каждое слово было как шаг. — А отдать ей то, что тебе не принадлежит — это другое.
— Мне тоже принадлежит! — Максим ударил ладонью по столу. — Мы там вместе были! Мы забор ставили! Мы…
— Мы забор даже не доделали, — перебила Полина. — Потому что ты каждый раз срывался по её звонку. И ты сейчас кричишь про «мы», хотя у тебя «мы» всегда заканчивается там, где начинается «мама попросила».
Максим замолчал, тяжело дыша.
Полина посмотрела на него и вдруг поняла: он не злой. Он просто трус. Трус, который хочет и жену сохранить, и маме не перечить, и самому выглядеть хорошим. А в итоге — плохой для всех.
— Я не буду это подписывать, — сказала Полина.
Максим прищурился.
— Тогда ты разрушишь нашу семью из-за участка?
Полина усмехнулась.
— Семью разрушает не участок, Максим. Семью разрушает то, что ты не видишь во мне человека. Ты видишь функцию: «будь удобной».
Он опустился на стул, будто устал в одну секунду.
— Ты просто эгоистка, — сказал он тихо, но так, словно нашёл наконец слово, которое всё объясняет.
Полина кивнула. Не споря.
— Хорошо. Пусть так. Лучше быть эгоисткой, чем ковриком.
Максим вскочил, пошёл в комнату, хлопнул дверью.
Полина осталась на кухне одна. Посмотрела на чашку, на чай, на недоеденное яблоко и подумала: «Странно. Я должна сейчас плакать. А я не плачу. Я просто устала».
И в этой усталости вдруг родилось решение — тихое, ясное, как утро, которое уже не отложить.
На следующий день Максим ушёл рано. Сказал, что «на работу», но Полина слышала в голосе не работу, а торопливость человека, который хочет успеть сделать что-то важное, пока никто не передумал.
Полина проводила его взглядом и не стала устраивать сцен. Сцена уже была вчера. Сегодня было другое.
Она достала из сумки папку с документами на дачу — те самые, которые ночью, по совету бабушки Нины, переложила из шкафа. Папка была тонкая, неприметная. Вся её «страховка» помещалась в несколько листов.
И Полина вдруг поймала себя на смешной мысли: «Жизнь — это когда тебя могут выкинуть из собственной истории при помощи пары страниц и подписи».
Она набрала бабушку.
— Бабуль, — сказала Полина. — Я решила.
— Не говори загадками, — буркнула бабушка Нина. — Что решила?
— Я продаю дачу.
На том конце повисла пауза.
— Угу, — наконец сказала бабушка, будто переваривая. — Смело. А зачем?
Полина посмотрела на папку.
— Чтобы у них не было рычага. Чтобы это закончилось.
— Поля, — бабушка выдохнула. — Ты уверена?
— Уверена, — сказала Полина. — Если я оставлю её, они будут грызть. Сегодня — оформить. Завтра — «ну что ты, это же маме». Послезавтра — «мы уже там живём». Я не хочу всю жизнь отбиваться.
Бабушка Нина помолчала.
— Ладно, — сказала она. — Тогда делай это правильно. Без эмоций. С документами. И так, чтобы никто потом не мог сказать «она не понимала». Я с тобой поеду.
— Спасибо, — тихо сказала Полина. — И… прости.
— За что? — фыркнула бабушка. — За то, что ты наконец взрослая? Не смеши меня.
Полина позвонила знакомому риэлтору, который когда-то помогал её подруге с покупкой квартиры. Риэлтор был бодрый, деловой и говорил так, будто всё в мире решается за два звонка и одну кофе-паузу.
— Дача? — переспросил он. — Отлично. Сейчас спрос есть. Нормальное направление?
— Пригород, — сказала Полина. — Электричка, маршрутка, всё как у людей.
— Прекрасно. Документы чистые?
— Чистые.
— Тогда давайте фото, описание, и я запускаю. — Он сказал это так, будто запускал ракету. — У вас цель какая? Быстро или выгодно?
Полина усмехнулась.
— Быстро и без драм.
— Ха! — риэлтор рассмеялся. — «Без драм» — это вы не по адресу, но постараемся.
Полина положила трубку и вдруг ощутила странное облегчение. Не радость. Скорее — ощущение, что она наконец делает что-то сама, а не реагирует.
Вечером Максим вернулся злой, напряжённый, но с ноткой победы.
— Завтра в одиннадцать, — сказал он, снимая обувь. — Всё оформим.
Полина смотрела на него спокойно.
— Что оформим?
— Дачу, — раздражённо сказал Максим. — Ты же знаешь.
— Максим, — Полина наклонила голову. — Ты не можешь «оформить» то, что не твоё.
Он замер.
— В смысле?
— В прямом, — сказала Полина. — И ты это прекрасно знаешь.
Максим побледнел.
— Ты что-то задумала?
Полина улыбнулась — впервые за эти дни, и улыбка была не мягкая, а ясная.
— Да. Я задумала перестать жить по вашим планам.
На третий день риэлтор позвонил:
— Есть покупатель. Готов хоть завтра. Деньги у него живые, документы проверим, сделку сделаем быстро.
Полина слушала и кивала, хотя её никто не видел.
— Делайте, — сказала она. — Завтра.
Она не чувствовала триумфа. Чувствовала, как будто закрывает дверь, которую давно надо было закрыть. Просто раньше она боялась, что останется одна в темноте. А теперь поняла: темнота — это когда тебя не видят. А одиночество — иногда просто пауза, чтобы снова услышать себя.
Сделку назначили на утро.
Максим в тот же день пришёл домой с выражением лица человека, который готов к «серьёзному разговору». Он даже сел не как обычно — развалившись, а прямо, официально.
— Полина, — сказал он. — Нам надо договориться.
Полина в этот момент мыла чашки. Она не любила оставлять грязную посуду на ночь — не из любви к чистоте, а потому что грязная посуда, как и нерешённые разговоры, имеет привычку накапливаться.
— Мы уже договорились, — спокойно сказала она.
— Нет. — Максим стукнул пальцем по столу. — Я имею в виду: ты должна понять. Мама не враг.
Полина выключила воду, вытерла руки.
— Максим, враг — это не обязательно человек с ножом. Враг — это тот, кто считает, что ты должен исчезнуть ради его спокойствия.
Максим нахмурился.
— Ты опять…
— Я не опять. — Полина перебила. — Я последний раз. Скажи: ты готов жить со мной так, чтобы твоя мама не имела ключ от нашей двери?
Максим замялся.
— Ну… это же мама.
— Ответ понятен, — кивнула Полина. — Тогда другой вопрос: ты готов сказать ей «нет», когда она просит то, что мне принадлежит?
— Полина, ну это же… — Максим развёл руками. — Это же просто участок!
Полина тихо рассмеялась.
— «Просто участок». «Просто ключ». «Просто просьба». «Просто мама». И так «просто» вы делаете из моей жизни чужую.
Максим резко встал.
— Ты специально всё усложняешь!
— Нет, Максим. — Полина посмотрела на него устало. — Это ты упрощаешь. Ты упрощаешь меня до удобной детали.
Максим шагнул к ней ближе.
— И что ты собираешься делать? Уходить? Из-за принципов?
Полина кивнула.
— Да.
Он замер, будто не ожидал, что «да» бывает таким спокойным.
— Куда? — выдавил он.
— Туда, где я не буду жить под чужой рукой.
Максим схватился за голову.
— Это абсурд. Мы же…
— Мы — это когда двое, — тихо сказала Полина. — А у нас трое. И третий главный.
В этот момент дверь снова щёлкнула.
Полина даже не удивилась. Это было почти смешно: Ирина Викторовна появлялась всегда в самый «удачный» момент, как хорошо поставленный персонаж.
— Ну что, — сказала она с порога, сияя деловитостью. — Завтра в одиннадцать, я уже всё…
Она осеклась, увидев Полину и Максима, стоящих напротив друг друга, как два человека на разных берегах одной кухни.
— Что тут происходит? — спросила Ирина Викторовна и сразу повернулась к Полине. — Ты опять устраиваешь?
Полина посмотрела на неё спокойно.
— Нет, Ирина Викторовна. Это не «опять». Это финал.
— Не смей, — резко сказала Ирина Викторовна. — Ты не имеешь права разрушать семью!
Полина усмехнулась.
— Смешно слышать это от человека, который три года её разрушал.
— Максим! — Ирина Викторовна повернулась к сыну. — Скажи ей!
Максим стоял растерянный. Его взгляд метался: мама — жена — мама — жена. Как будто он пытался одновременно удержать два пакета, и оба рвались.
— Полина… — начал он.
— Не надо, — сказала Полина. — Я уже всё поняла.
Ирина Викторовна шагнула ближе к Полине, понизила голос, но так, чтобы Максим тоже слышал:
— Ты думаешь, ты умная? Ты думаешь, ты победишь? Ты без него кто?
Полина подняла папку с документами — ту самую, которая лежала у неё в сумке.
— А вы думаете, что вы победите? — спокойно спросила она. — Вы так привыкли, что люди уступают, что даже не допускаете: кто-то может выйти из вашей игры.
Ирина Викторовна прищурилась.
— Что это у тебя?
Полина улыбнулась.
— Это то, чего вы больше не получите.
Ирина Викторовна резко схватила папку, но Полина удержала.
— Не трогайте, — сказала Полина тихо. И в этой тишине было больше силы, чем в любом крике.
Максим наконец очнулся:
— Мам, хватит!
Ирина Викторовна повернулась к нему, ошарашенная.
— Что?
— Хватит, — повторил Максим уже громче, но это было не «мужское решение», а скорее паника. — Не надо…
Полина посмотрела на Максима, и внутри у неё мелькнула жалость. Но жалость — плохой фундамент для семьи.
— Поздно, — сказала Полина. — Теперь вы разбирайтесь сами.
На следующий день Полина поехала на сделку. Бабушка Нина сидела рядом, держала сумку и смотрела в окно так, будто контролировала не только дорогу, но и судьбу.
Покупатель оказался обычным мужиком лет сорока пяти: вежливый, сдержанный, с женой, которая задавала практичные вопросы про воду, свет и транспорт. Всё было буднично. Сухие формулировки, подписи, проверка данных. И в этой будничности было странное счастье: никто не кричал, никто не манипулировал, никто не называл её «случаем».
Деньги пришли на счёт к обеду.
Полина вернулась домой. Максим был уже там. Он ходил по кухне кругами, как человек, который ищет выход из комнаты, где нет выхода.
— Ты где была? — спросил он резко.
Полина положила ключи на полку, сняла куртку.
— По делам.
— По каким делам? — Максим подошёл ближе. — Мне мама сказала… она сказала, что ты…
Полина достала из сумки копию договора и расписку. Протянула Максиму.
— Я продала дачу.
Максим смотрел на бумагу так, будто это была повестка в суд.
— Ты… — у него дрогнули губы. — Ты без меня? Ты за моей спиной?
— А ты? — спокойно спросила Полина. — Ты что делал за моей спиной? Договаривался о «временном оформлении». С нотариусом. На завтра. Это чем лучше?
Максим побледнел ещё сильнее.
— Но это же была… наша…
— Нет, Максим, — Полина вздохнула. — Она была моя. И это знала ты, я и даже твоя мама. Именно поэтому она так хотела — чтобы стало «непонятно чьё».
Он сел на табуретку, будто ноги не держали.
— Ты специально, да? Чтобы мне отомстить?
Полина покачала головой.
— Я не мщу. Я выхожу из ситуации, где меня всегда делают виноватой. Это не месть. Это санитария.
Максим поднял глаза, и в них был страх.
— А как же мы? Мы же собирались… квартиру… планы…
— Планы были у тебя с мамой, — тихо сказала Полина. — А я там была как приложение. Удобное. Пока молчала.
Максим шепнул:
— Ты уходишь?
Полина кивнула.
— Да.
— Куда?
— Я сняла однушку. Пока. Потом куплю. Я могу. — Она произнесла это без бравады. Просто как факт.
Максим сглотнул.
— Полина… я… я правда тебя любил.
Полина посмотрела на него долго.
— Ты любил удобство, Максим. И спокойствие. А я была частью этого спокойствия. Пока молчала.
Максим опустил голову.
— Я могу всё исправить, — выдавил он. — Я поговорю с мамой. Я… я…
Полина улыбнулась чуть-чуть, почти тепло.
— Ты уже говорил. Много раз. И каждый раз выбирал «не усложнять». — Она накинула куртку обратно. — А теперь я выбираю усложнить. Для себя. Чтобы потом было проще.
Максим вскочил.
— Ты вот так просто уйдёшь?
Полина обернулась в дверях.
— «Просто» — это когда ты три года не замечаешь, как человек рядом с тобой исчезает. — Она посмотрела на Максима спокойно. — А я не исчезаю. Я ухожу.
И вышла.
Квартира была обычная: пятый этаж, лифт, который думал перед тем как ехать, соседка, которая сразу спросила: «Вы надолго?» и с видом человека, охраняющего подъезд, добавила: «Только мусор выносите вовремя».
Полина впервые за долгое время закрыла за собой дверь и поняла: никто не откроет её ключом «потому что семья».
Она поставила чайник. Села на подоконник. В комнате не было занавесок — опять. Но теперь это было не «временно», а просто: «мне так нормально». За окном шёл снег. Обычный, сероватый городской снег, который утром станет кашей. И в этом снегу было что-то честное: он не обещал быть красивым, он просто был.
На следующий день Полина вышла на работу — она устроилась в школу, временно, на замену по литературе. Дети были шумные, прямые и ужасно живые.
— А вы правда разводитесь? — спросила её девочка на перемене так просто, будто спрашивала про домашку.
Полина моргнула.
— А почему ты решила?
— Вы сегодня пришли с таким лицом, — девочка пожала плечами. — Сначала страшным, потом нормальным. Так у взрослых бывает, когда они решают что-то большое.
Полина неожиданно рассмеялась.
— Умная ты, — сказала она. — Не лезь только в чужие взрослые глупости.
Вечером пришла бабушка Нина. Принесла пакет с продуктами и сказала сурово:
— Тут не сахар, а нормальная еда. Чтобы ты не жила на своих «йогуртах».
Полина улыбнулась.
— Спасибо.
Они пили чай. Бабушка оглядела комнату, потрогала подоконник, как будто проверяла, настоящая ли новая жизнь.
— Ну что, — спросила она. — Жалеешь?
Полина покачала головой.
— Нет, бабуль. Страшно было — да. Жалко — да. Но жалею… нет.
Бабушка Нина кивнула, как будто это был правильный ответ на вопрос, который она задавала не для разговора, а для фиксации реальности.
— Запомни, Поля, — сказала она. — Когда тебя просят «уступить ради любви», это часто значит: «уступи ради чужого удобства». Любовь не требует, чтобы ты исчезала.
Полина посмотрела в окно. Снег всё шёл. Город был серый, обычный, честный. И вдруг Полина поняла: ей не надо, чтобы кто-то разрешил ей жить. Ей надо только не мешать себе самой.
Телефон зазвонил. Максим.
Полина посмотрела на экран. Не взяла. И не почувствовала вины. Только лёгкую грусть — как по вещам, которые были, но не случились.
Она выключила звук, убрала телефон и сказала бабушке:
— Пойдём, покажу балкон. Он маленький, но мой. Я там летом поставлю стул. Буду сидеть и думать.
— Думать — дело полезное, — фыркнула бабушка. — Только не слишком долго. Жизнь, знаешь ли, любит тех, кто двигается.
Полина улыбнулась.
— Я двигаюсь, бабуль. Уже двигаюсь.
И это было правдой.
Конец.