Продолжение записок Леопольда фон Герлаха
(Пер. с нем.) 4 марта 1826. Я только что вернулся с продолжительного визита у князя А. Н. Голицына, положительно истинного и глубоко верующего христианина. Я заявил, что "мне невозможно было бы уехать отсюда, не познакомившись с ним поближе, нежели при встречах в приемных покоях императора (Николай I)".
Он очень откровенно говорил и об императоре Александре, который, по его словам, никогда не заблуждался в своих верованиях, но об этом "заговоре" (здесь декабристском?) имел лишь смутные сведения и воображал себе, что под маской религии делается что-либо другое.
"Я близок был к императору Александру в течение тридцати лет, - сказал Голицын, и дружба наша началась еще со времён императрицы Екатерины".
Граф Ливен говорит, что "Голицын склонен к мистицизму, как все люди греческого исповедания, обращающиеся к Господу". Замечание это, конечно, не совсем неверно, потому что я сам, кроме Голицына, заметил то же и в Головине (?), - единственных членах православной церкви, с которыми я беседовал о христианстве.
5 марта 1826. Прибыл Веллингтон. Вчера утром принц (здесь Вильгельм I) поехал к нему, и мы с ним. Ну, постарел же этот человек!
Ему на вид лет 90. Сегодня на разводе мне вспомнился рассказ, будто английский король, споря с ним однажды "о преимуществах конницы перед пехотою", выразился так: "Wellington is a very good fellow, но в военном деле он ничего не смыслит".
11 марта 1826. Сегодня император Николай прощался с назначенными на Кавказ батальонами.
Принц должен был присутствовать при этом один, но взял с собою генерала Тиле. Говорят, что "солдаты - 2500 человек, - глядели совершенно весело; многие из офицеров добровольно пошли с ними".
Относительно военных поселений господствует здесь лишь одно мнение: все их осуждают и проклинают. Тиранство (в военных поселениях) доходило до невероятных размеров, и подтверждается, что в южных поселениях пришлось употреблять силу. Офицеры поселенных полков не осмеливались выходить в отставку; если же они все-таки выходили, то Аракчеев, творец всего этого доила, препятствовал им в получении места, которое бы обеспечивало их.
Кажется, верно, что нынешний император не будет увеличивать этих поселений; работы (производившиеся там), говорят, уже приостановлены.
12 марта 1826. Двор отправился в Царское Село, для встречи тела императора Александра и бывших при нем.
Принц поехал туда без нас; нам же было сказано, что "будет приятно, если и мы в воскресенье прибудем туда", что, конечно, принято было нами за приказание.
Когда мы прибыли, то заговорили с принцем, который был очень расстроен. В 3 часа император сел на коня и вместе с великим князем Михаилом Павловичем, принцем Вильгельмом и принцем Оранским (здесь будущий Виллем II) поехал навстречу траурному шествию.
Подождав несколько времени во дворце, мы пошли в церковь, стены которой обиты были черной материей. Все не последовавшие за императором облеклись в черные мантии. Посредине церкви возвышался разукрашенный катафалк.
В одно из окон мне удалось увидеть процессию: она была очень невелика.
На погребальной колеснице, запряженной шестериком, сидел старый лейб-кучер (здесь И. И. Байков), который всегда возил его. При пении придворных певчих, донские казаки, прибывшие с телом из Таганрога, поставили на катафалк гроб, за который придерживались все генерал- адъютанты.
Во время поднятия гроба, старик Остерман (-Толстой) положил на корону свою единственную руку; другой он лишился под Кульмом. Обе императрицы (здесь Мария и Александра Федоровны) и вся императорская фамилия встретили шествие на лестнице, а потом вошли в церковь, где остались и после того, что все прочие, по окончании богослужения, удалились оттуда.
Вечером мы поехали обратно в город. Безлесная, мертвая, снежная равнина производила при лунном свете, тяжелое, жуткое впечатление. Деревни, одна из коих населена немецкими колонистами, имеют вид бедноватый.
14 марта 1826. В публике недовольны тем, что "император не выказывает большого презрения к (…лье) Аракчееву, для которого жестокость есть отрада, и что его креатура, Муравьев (?), еще служит в императорском кабинете".
Теперь уже, наверное, известно, что "Константин Павлович не придет". Говорят, что "отсутствие его и императрицы Елизаветы Алексеевны на похоронах - производит нехорошее впечатление".
16 марта 1826. Принц рассказывал мне, как был вскрыт гроб, и как императрица-мать несколько раз целовала руку усопшего, приговаривая: Oui, c’est mon cher fils, mon cher Alexandre; ah, comme il a maigri (Да, это мой дорогой сын, мой дорогой Александр; ах, как он похудел). Трижды возвращалась она и подходила к телу.
Принц был весьма расстроен при виде его.
19 марта 1826. Вчера совершилось перенесение тела в Казанский собор.
Мы шли в черных, шерстяных мантиях и с опущенными полями шляп, а потому ничего не видали из всей процессии. Император, командовавший всем парадом, следовал верхом, с обнаженной шпагой, а Веллингтон - с фельдмаршальским жезлом.
Когда подъехала погребальная колесница, вся императорская фамилия опустилась на колени. Старый, бородатый лейб-кучер, который хотел даже пожертвовать своею бородою, так как требовалось, чтобы он надел ливрею - рыдал так, что у него все тело тряслось.
Перед каждой церковью, также и перед католической, стояло духовенство. При проезде погребальной колесницы все осеняли себя крестом. При входе в Казанский собор произошла сильная давка; затем было богослужение, подобно как в Царском Селе.
Сегодня принц возвратил мне бумаги Госснера, сказав, что "нашел в них лишь истинно христианское учение". Он говорил также, что "великий князь Михаил Павлович относится с сомнением к библейским обществам, потому что здешний народ ни учен, ни образован". Духовенство того мнения, что "перевод (здесь Библии) на русское наречие отнял у Священного писания его достоинство".
Я возражал на подобное воззрение, однако убежден в том, что "библия без обучения, - остается недействительной". Принц соглашался с моими суждениями.
21 марта 1826. Говорят, что в Варшаве добились у какого-то польского полковника "сознания в преступных замыслах". В каком колеблющемся положении находится бедный император, окруженный предателями.
На днях одно лицо сказало генералу Тиле: "Поверьте, что еще не все злоумышленники в крепости; таковых еще достаточно между нами, и они ежедневно, вместе с нами, присутствуют в приёмных государя, и он имеет в своих руках доказательства их измены".
Когда я вижу выражение горести на честном лице Николая, то упрекаю самого себя за свое стремление уехать отсюда, где он осажден такой массой забот. Великим утешением служат ему: его супруга, его добрая совесть и Господь Бог. Император собирает вокруг себя всех, на верность коих полагается: Кочубея, Строгонова и др.
Александр в последнее время отдалил этих людей от себя и вполне предался Аракчееву.
Сегодня, во время завтрака принц рассказывал, как "императрица-мать несколько раз, когда речь заходила о показаниях злоумышленников, обращалась к нему с вопросом: Мог ли он предполагать такие гнусности?".
Точно также не понимает принц, как "Александр мог терпеть около себя и на службе некоторых лиц".
Сегодня мы, по указанию принца, были в Казанском соборе одновременно с императорской фамилией: все они (члены фамилии) поднимались на катафалк, прикладывались к гробу; лица православного исповедания целовали руку священнику и осеняли себя крестом.
22 марта 1826. Сегодня мы рано поутру поздравляли принца, по случаю дня его рождения. Императрица (Александра Федоровна) прибыла без траура, также и дети ее; затем пришел сам император в кирасирском мундире, и самым задушевным и приветливым образом обнимал всех нас; вид он имел великолепный.
"Бедняжка, - сказала императрица о принце (здесь Александра Федоровна приходилась ему сестрой, в год разницы в годах), каким печальным образом приходится ему праздновать день своего рождения".
26 марта 1826. Сегодня принц, генерал Тиле и я причащались в Английской церкви. Погребение, которого здесь опасались, теперь дело конченное. Мы отправились в Казанский собор. Там император стоял против катафалка.
Процессия дошла, без всяких происшествий, до Петропавловской церкви. Музыка была дивная; особенно же хоры священнослужителей. Императрица-мать громко рыдала.
Когда гроб поднят был с катафалка, обе императрицы удалились, и тогда гроб был опущен в тесную могилу, обитую черным.
Домой мы пошли по невскому льду. Я написал в Берлин, где о нас стали беспокоиться. Здесь тоже не обошлось без опасений: войска были распределены и расставлены особенным порядком. Императрица-мать, которая немало приняла на себя мучений, едет в Калугу, к императрице Елизавете.
27 марта 1826. В греческом кризисе, которого нынешнее появление, может доставить императору Николаю громкую славу, присоединилось опасное воспаление легких у австрийского императора (Франц II), которого на третий день болезни соборовали. На пятый день (14 марта) ему стало полегче.
Португальского короля (Жуан VI) поразил удар.
Веллингтон, в совершенном восторге от императора Николая, заявил, что "он отдает ему значительное предпочтение перед его предшественником".
30 марта 1826. Сегодня, на параде, прошло мимо меня 30000 человек войск.
"Не полагайтесь на руки плотские, а еще менее - на штыки", хотелось мне воскликнуть императору, когда он, окруженный блестящей свитой, стоял перед Салтыковским подъездом.
3 апреля 1826. ...Я опять услыхал новые подробности, относительно реакции "против христианских воззрений Александра".
На заднем плане, главным действующим лицом был Аракчеев, который сам, может быть, получал внушения от монаха Фотия. Император Александр терпеть не мог обоих, чувствуя, что не может противиться злой силе, двигавшей ими, а между тем одному целует руку, а другого допускает иметь у себя бразды правления. Митрополит Серафим падает к его ногам, жалуясь, что "Госснер подвергает церковь опасности, что народ убьет его", и Госснера высылают (1824).
Александром овладевал дух уныния, когда он чувствовал, что его прекраснейшие планы потерпели неудачу, ибо он часто говаривал, что "хотел бы собрать здесь христианскую общину, не обращая внимания на различие вероисповеданий и партий". Император Николай презирает Фотия.
6 апреля 1826. Сегодня прибыл курьер с повелением "о нашем отъезде, который назначен на вторник вечером". Поэтому мы сегодня ездили еще в военные поселения, сделав 140 верст в 7 часов. Аракчеев, единственный в своем роде человек: дурен собою, как нельзя более, и кричит, как мужик.
7 апреля 1826. Вчерашнего дня было достаточно, чтобы ознакомиться с военными поселениями - во всей их гнусности. Головин справедливо сказал, что "человек в эти колониях - делается рабом капорализма (здесь "капральства"), - даже до мелочей своей частной жизни".
По возвращении мы нашли у себя подарки из малахита. Во время прощальной аудиенции, императрица (Александра Федоровна) была очень растрогана и весьма милостива; император, одетый в сюртук, говорил "о разводе" (здесь военном;); - обе великие княжны (Мария и Ольга Николаевны, - 7-ми - и 4-х лет), совершенно спокойно, дали поцеловать свои ручки.
Императрица-мать говорила о военных поселениях, как "о любимом создании ее сына", и этим, по-видимому, хотела сдержать всякое иное суждение о них. Дибич сознается в необходимости перемен в этих поселениях. О Клейнмихеле, который хуже Аракчеева и есть его креатура, кто-то выразился так: Araktscheyef l’а fait général et lui a donné deux... et plusieurs... (Аракчеев сделал его генералом и дал ему два ... и несколько...) (?).
Продолжение следует