Продолжение записок Леопольда фон Герлаха
(пер. с нем.) Петербург, 8 февраля 1826. Екатерининский институт, который мы сегодня посетили и в котором воспитывается 300 молодых девиц, основан Павлом I, и вместе со многими другими заведениями, подчинен им, - надзору его супруги (здесь Марии Федоровны).
Она сама была там, показывала нам все весьма усердно, с большими подробностями, и с 12 до 5 часов почти постоянно была на ногах. Она говорила с большим оживлением и сама беседовала с детьми, между которыми татарские физиономии отличались своеобразною красотой.
Во всех здешних институтах царит поразительная чистота. Зачастую, до глубокой ночи, исполнив самым точным образом этикетные требования на балах, императрица (у которой и бывает большинство придворных празднеств) занимается корреспонденцией с этими заведениями. Она посещает их во всякие часы дня, неожиданно, и, несмотря на то, ее страшно обманывают.
9 февраля 1826. Сегодня, в день рождения великого князя Михаила Павловича, эрцгерцог (Франц Карл Австрийский?) появился на разводе в своей венгерской шапке с султаном, при ордене Золотого руна с алмазами и с саблей Стефана Батория, подаренной ему английским королем. Он был великолепен (здесь эрцгерцог).
Замечательно, как теперь здесь, в России, зашевелилась ненависть к иностранцам, как сам император (здесь Николай I) это знает и как немцы, не могут скрыть от себя, что к ним относятся враждебно и с завистью.
Русские люди жалуются, что чужие области (империи) имеют привилегию перед ними. Если они старого графа Ливена называют "иноземцем", то к таковым же принадлежат (здесь многие), равно как Дибич, Нессельроде, Бенкендорф, Витгенштейн, Сакен, а затем вся масса английских и французских гувернанток, гувернёров, бонн, немецких купцов, ремесленников и т. д., которые здесь проживают и деятельность коих проникла во все общественные отношения.
Уже в Х- ХI-м столетии мы видим многих иноземцев при великокняжеском дворе и повсюду; и в то время появились названия "гости", - для иностранных купцов, и "люди", - для подданных великого князя не из благородного рода. Как тогда священниками были иностранцы, так теперь ученые, потому что, - настоящих русских ученых такое ограниченное число, что в настоящее время, по случаю заговора, почти вся "литература посажена в крепость", как заметил кто-то.
Докторами, как тогда, так и теперь, являются англичане и немцы. Еще с XII-го столетия, они (русские) вступали в сношения с немецкими торговыми домами; немецкие горнорабочие открыли (им) первые серебряные и медные рудники; через посольство к императору Фридриху III, в 1489 г., они испрашивали для себя артиллеристов, зодчих и пр.
Да и великие князья, приняв христианство, вступали, как теперь, в браки с иноземками.
Только в эпоху распада (государства) и монгольского ига, значение великого князя понизилось и браки с иноземками стали рже. Стоило бы, я полагаю, обратить побольше внимания на церковно-историческую сторону бытописания русской земли.
Обращение России (в христианство) последовало из Константинополя, и с падения Восточной империи, она (Россия) как бы осиротела. Поэтому она не может прийти к самостоятельности в своем образовании, - должна продолжать вызывать к себе западных учителей, ученых, художников, которые, конечно, не могут сделать ее независимой от того источника, из коего они сами почерпали (свои знания).
С другой стороны, она (Россия) походит на своего духовного отца, и ее, скорее, можно считать продолжателем Восточно-римской империи, нежели государство Карла Великого - продолжением Западной.
12 февраля 1826. Во вчерашнем "Journal de St. Petersbourg" опять есть статья "о заговоре" (здесь декабристском). Судя по ней, первые собрания этих людей начались в 1815 г., с наружной целью благотворительности, но только (одним) посвященным была известна цель политической реформы. План - убить Александра, задуман был уже в 1817 году, - еще до соглашения на счет дальнейших действий.
На мой взгляд, чтобы ввести порядок, согласие и свободу в это чудовищное (!?) государство, следовало бы сначала учредить областную администрацию и областные земские собрания (!).
14 февраля 1826. Сегодня утром генерал Тиле рассказывал мне, что "был у Дибича, который откровенно сознался ему, что главной причиной меланхолии императора Александра, в последние годы, было то, что он отчаялся положить конец здешним злоупотреблениям.
О своем отречении, равно как и об отказе Константина (от престола), он ему никогда, и даже на одре болезни, не говорил; так что он (Дибич), после смерти Александра обратился к Константину, но тот отвечал ему: "Я не император; а то, что вы имеете доложить императору, посылайте в Петербург".
История о заговоре была Александру известна, но о замыслах убийства, точные известия, пришли уже после его кончины, и вследствие этих известий Дибич приказал арестовать Пестеля.
Донесение об этом, не принятое Константином, он послал, за тем, с полковником Фредериксом, в Петербург, где Николай Павлович (тоже) не хотел принять депеши.
Когда Фредерикс заявил, что "она в высшей степени важна", то он (Николай Павлович), прочитав ее, поручил Фредериксу передать Дибичу, что все необходимое будет сделано.
Дибич полагает, что арестовано около 300 человек, и что этим все исчерпывается. Он полагает даже, что доберутся до корня всего этого дела и истребят его вконец. В народе распускают слухи, что Александр Павлович жив еще, и что гроб пустой".
Сегодня мы обедали у графа Лебцельтерна, который из-за Трубецкого отзывается отсюда, со всем наличным персоналом своего (австрийского) посольства.
Гамбургский поверенный в делах, Годефруа, говорил мне "о внутренних областях России, которые, по его словам, в последние 50 лет очень поднялись". Совершенно противоположного мнения об этом прогрессе держится князь Шварценберг (?), - человек ловкий и умный, который делал путешествие в Астрахань, и отзывается о внутренних порядках в стране с решительным презрением.
Он говорит, что "люди здесь должны быть хуже, чем где-либо и что император Николай Павлович, наверное, не сыскал бы в обширном государстве своем и сотню честных людей (?)".
Из здешних рассказов узнаешь еще следующее: в 25-летнюю годовщину, императора Александра он должен был быть убит; 14 заговорщиков должны были отправиться в Таганрог и совершить (его) убийство. В Петербурге (заговорщики) поднялись так рано, из боязни быть открытыми, и пользуясь колебаниями в наследстве престола.
Кончина Александра так всех ошеломила, что не принято было ни малейших мер для сохранения тела. Свинцовый гроб оказался слишком коротким, деревянный - слишком длинным.
В городе опять ходят слухи "об арестах", вызванных показаниями Кюхельбекера (здесь Михаил Карлович). В артиллерийском училище, которое мы сегодня осматривали, много воспоминаний о Петре I, который, судя по находящейся там нерке, был ростом в 6,5 фут (198 см).
21 февраля 1826. Сегодня, в 7-30 ч. утра, отправились мы по замёрзшему морю в Кронштадт, куда ехали 1 ч. 25 м.; через полынью в 3 ф. ширины был перекинут деревянный мост. Принцу Вильгельму нездоровилось, и он не поехал с нами. Мы видели все три гавани и городские укрепления. Флот, как говорят, состоит из 20 линейных кораблей, которые, видимо, находятся в дурном положении.
Из Кронштадта мы поехали в Ораниенбаум. Здесь и в Петергофе эрцгерцогу пришлось, в весьма холодных комнатах, принимать рапорты 8 ординарцев. Мы сделали в этот день 11-12 немецких миль на тех же лошадях, - "en train de chasse", - проезжая милю, самое большое в 20 минут.
24 февраля 1826. Вчера, в день рождения наследной великой герцогини Макленбургской (здесь Александра Прусская, сестра императрицы Александры Федоровны), мы поутру поздравляли принца, а затем императрицу (Александра Федоровна), которая соизволила пригласить нас в Аничков дворец и там завтракала с принцем и с нами троими.
Она показала нам все помещения, и со сладким воспоминанием говорила о том времени, когда проживала тут. Когда она говорила о своем супруге (здесь император Николай I), то всегда называла его великим князем. Великий князь Александр и обе великие княжны, Мария и Ольга (Николаевны), - все трое дети необычайной красоты, - играли так весело, что отрадно было смотреть на них.
Император (Николай Павлович) все еще не совсем здоров, но теперь он поправляется. Полковник Мердер, воспитатель великого князя, свободно говорил "об Аракчееве и о военных поселениях", что, в здешней стране, свидетельствует о самостоятельности (характера).
Давно уже хотел я написать о Гриммaх, которые напоминают мне тех (святых) из Кесарева дома, о которых говорится в послании к Филиппийцам (IV, 22).
Эти четыре брата, родившиеся здесь в Петербурге, все состоят на службе у императора и у императорской фамилии; но кроме того, они "рабы, и рабы верные" своего Господа и Спасителя.
Двое из них, Петр и Павел, которых я ближе знаю, маленькие ростом и до неузнаваемости похожи (близнецы) друг на друга, заведуют гардеробной императора.
Они были верными приверженцами и слушателями Госснера, и постоянно "заявляли себя его последователями". Недавно принц сообщил мне, что "кто-то при дворе сказал ему, что очень нехорошо со стороны Госснера посылать сюда сочинения, проповедующие революцию".
Этому я решительно противоречил, однако осторожно сообщил о том Павлу Гримму, который принес мне все, что получал от Госснера. Я перечитаю эти превосходные проповеди и письма, а затем передам их "на благоусмотрение принца".
Отрадно слышать, с какой любовью этот маленький Павел (Федорович) Гримм говорит "об императоре и обо всей его фамилии и как призывает он на них благословение Господне".
Ежедневно, утром и вечером, император Николай и великий князь Михаил читают священное писание. Сегодня Павел Гримм принёс мне письмо (к нему) от Госснера:
"Ты, императорский Павел! Адъютант фон Герлах должен был привезти вам много писем и проповедь на новый год; не знаю, как это случается, что вы ничего не получаете. Итак, пишу тебе сегодня и говорю тебе: по милости Божьей, ты должен сердечно радоваться, брать твоего Спасителя в спутники при твоем служении; повсюду, с благословеньями, заботиться об императоре и облекать его в одежды...
Когда ты видишь, что он куда-нибудь идет или едет, то молись, чтобы Господь и Его ангелы сопутствовали ему. Короче. Ты должен все делать с молитвою, иначе ты не настоящий императорский слуга. Часто вспоминай о том, что Бог дал тебе владыкою человека, которому он вверил 50 миллионов людей.
Бог не напрасно поставил вас, малейшие Петр и Павел, так близко к императору; вы должны двумя ангелами стоять у его престола, тогда служение ваше будет богослужением, а не только одною придворной службой. Твой друг, изгнанник".
25 февраля 1826. Сегодня, на обратном пути из церкви, принц рассказывал мне "об одном письме князя Витгенштейна", убедившем его в существовании и в нашем отечестве (тайного) общества, замышляющего об истреблении властительных домов и введении республиканских учреждений.
Я возразил, что "не могу убедиться в реальности (таких замыслов), пока они остаются в сфере студенческих и ученых мечтаний".
В письма к его высочеству, князь Витгенштейн, обращал его "внимание на либеральную клику Гарденберга", через которую шли все назначения к должностям. Это люди самых зловредных принципов и должны бы быть заменены лучшими. Перовский прервал этот разговор, заставивший меня сильно призадуматься; так что я намерен подготовить себя основательные размышления, дабы иметь возможность высказать принцу мое мнение об этом.
27 февраля 1826. Вчера, после церковной службы, видели мы ледяные горы и санные бега на Неве. Здесь мало ездят верхом; все в экипажах; кавалерийские офицеры тоже бывают верхом лишь в строю, потому и ездят они, как портные (?!!).
Сегодня, у графа Блома, я обедал с министром народного просвещения А. С. Шишковым, который тоже адмирал и у которого от старости голова трясется. По его мнению, министр финансов самый важный человек в России.
1 марта 1826. С некоторого времени русские начинают "скрытничать относительно заговора." Не могу судить: служит ли это предвестием частной амнистии, или же они жалеют, что так разблаговестили об этой деле.
Император и принц много говорят "о разветвлениях этого заговора за границей, а именно у нас, в Познани".
Но, страннее всего, мнение некоторых из здешних русских, которые полагают, что "заговор устроен тут Меттернихом, для разрушения могущества России и для подчинения ее затем римской церкви, через посредство иезуитов". Дипломаты сходятся в мнении, что Меттерних, при его боязни демагогов, склонил Александра к (крутым) мерам против франкмасонов; между тем, как прежде он (Александр) на все, что ему против них ни говорили, отвечал: "Laissez les franemaçons, ce sont de bons gens" (Оставьте каменщиков, они хорошие люди).
Вскоре затем последовали преследования братских общин и библейских обществ. Как ни мало верю я этим россказням, в них все-таки заключается доля правды. Теософический цесаризм (?) и политическо-католическая церковь изучают человека, как "земными орудиями делать завоевания насчет небесного"; они наружно придают "священное" значение государству, но вместе с тем "профанируют" эту святость земными элементами, отнимают у нее силу "содержать в чистоте божественные законы".
Император разделил свою канцелярию на два отделения. Сегодня поутру был развод, причем иностранцы были удалены императором.
После речи, с которой он обратился к обоим бунтовавшим полкам и на которую те отвечали единогласным, действительно восторженным ура, он сказал находившемуся там "инкогнито", - Дёрнбергу (барон Фридрих фон?): "Эти будут опять за меня".
Сегодня император отдал повеление, чтобы "из людей, которые были в числе мятежников на Исаакиевской площади, сформировать два батальона, которые и должны отправиться в Грузию. Так как им объявлено прощение, то они остаются гвардейскими и (будут считаться) в составе своих полков".
Продолжение следует