Дарья Десса. Авторские рассказы
Великий лужеход
Деревня наша – это вам не город. Тут если у тебя сапоги появились новые, то к вечеру все знают, какого они размера, где купил и за сколько. А уж про семейную жизнь... Вообще как на ладони, только успевай поворачиваться. И поэтому, когда дед Матвей со своей бабой Нюрой отмечали золотую свадьбу, для всей деревни это было не просто событие, а настоящее чудо природы, вроде шаровой молнии или курицы, возомнившей себя петухом.
Полста лет! И ни тебе скандалов за забором, ни битья и швыряния посуды, которую потом полдеревни собирает, ни бабкиных визитов к знахарке с жалобами на «козла такого-то». Живут себе тихо, как два голубка, и даже, все видели, до сих пор за ручку ходят в сельпо за хлебом. Для наших мужиков, которые после получки частенько искали дорогу домой не по звездам, а по звуку ругани своих жён, это было за гранью фантастики.
И вот, на юбилее, когда самогонка уже превратилась в «слезу комсомолки», а сало на бутербродах начало таять от духоты, мужики не выдержали. Окружили они деда Матвея плотным кольцом, перекрыв ему путь к спасительной закуске.
– Матвей, – начал самый смелый, тракторист Петрович, нервно теребя в руках соленый огурец. – Ты это... Скажи по-честному, как мужик мужику. Ты с Нюркой своей полвека душа в душу. Не ругаетесь, не цапаетесь? В чем секрет? Может, корень какой пьешь, или заговор у тебя есть?
Дед Матвей, маленький, сухонький, но с хитрющим прищуром голубых глаз, отставил кружку, крякнул и обвел взглядом собравшихся. В глазах его плясали чертики, которых там, судя по рассказам, поселилось еще в молодости, и никакой самогон их оттуда вытравить не мог.
– Корень? – переспросил дед, поглаживая редкую бороденку. – Корень я, может, и пью. Солодковый, от простуды. А заговоров не знаю. Тут, мужики, наука нужна. Точная.
Мужики переглянулись. Петрович даже огурец выронил. Наука? В их деревне наукой считалось умение вовремя закрыть банку с солеными огурцами, чтобы крышкой не выстрелило, и знание точной дозы слабительного для пугливой коровы.
– Какая такая наука? – насторожился кузнец Михей, человек с руками, похожими на две чугунные бабы, и с такой же чугунной сообразительностью.
– Селекция, – важно изрек дед Матвей, и от этого слова даже бабы за столом притихли, подумав, что речь пойдет о новых сортах картошки.
– А это как? – не понял Михей.
Дед Матвей вздохнул, поняв, что без наглядного пособия не обойтись. Он слез с табуретки, пошатываясь немного прошелся до двери и обратно, собираясь с мыслями. Вернувшись, ткнул корявым пальцем в сторону окна, за которым темнела деревенская улица.
– Вы знаете, что молодые вечерами ходят на посиделки? Ну, когда гармонь, семечки, хиханьки-хаханьки. А потом провожают парни девок, под ручку по центральной улице гуляют. Традиция.
Мужики согласно закивали. Это дело они знали хорошо, каждый в свое время исходил улицу вдоль и поперек, а многие после таких прогулок были вынуждены пожениться.
– Так вот, – продолжил дед. – Тут вам и начинается самый главный экзамен. В институт, почитай, легче поступить, чем жену правильную выбрать. Один вечер проводил – ничего. Это так, разминка. Два вечера – уже повод задуматься. А три – всё, считай, жених. И вот тут самое главное – не зевай!
Он обвел аудиторию торжественным взглядом.
– Я, значит, пошел провожать одну. Звали её, кажись, Манька. Или Танька. Не суть. Идем мы с ней под ручку, темно уже, только звезды да лужи на дороге блестят после дождя. Я ей что-то рассказываю, наверное, про то, какой я тракторист перспективный. Иду себе, по сторонам не зеваю, про то, что под ногами, не думаю. И вдруг чувствую – рука-то моя, которая под ручку с ней шла, как-то странно освобождается. Чувствую, она свою ладонь потихоньку вытаскивает.
– Убежать хотела? – с готовностью встрял Петрович.
– Не, – усмехнулся дед. – Я сперва тоже не понял. Оглянулся, а она, оказывается, лужу на дороге обежала! Большую такую, глубокую, почти во всю дорогу. А я пер, как ледокол, прямо на неё нацелился. И не свернул бы, если б она руку не выдернула. Девка лужу обежала, обратно под руку взялась, и дальше пошли.
– Ну и что? – не понял Михей.
– А то, – подмигнул дед. – На следующий вечер я с ней же пошел. И по тому же самому маршруту. И, главное, когда к этой луже подходим – я специально на неё нацелился! Не сворачиваю. И что ты думаешь? Та же картина! Она руку убирает и – прыг в сторону! Обежала. Тьфу ты, думаю, не подходит кандидатура. Не нашего поля ягода.
Мужики слушали, затаив дыхание. Даже бабы, которые делали вид, что моют посуду, повысовывали головы из кухни.
– На следующий вечер, – продолжал дед, – пошел я с другой девушкой. С Зинкой. И по тому же самому маршруту. Идем, лясы точим. Подходим к луже – я, естественно, не сворачиваю. Прямо на неё прем. Зинка – раз! – и ловко так выдергивает руку, шмыг вбок, лужу обогнула и снова под руку. Молодец, говорю про себя, ловкая. Но... не то.
– Дак чего ж ты к ним привязался, к лужам-то? – не выдержал Михей. – Может, они просто сухими пройти хотели? У девок-то, небось, чулки капроновые, туфли выходные!
– А ты не перебивай, – осадил его дед. – В том-то и суть! На третий вечер пошел я с третьей. С Нюркой, с моей будущей. Та же дорога, те же звезды, та же самая лужа посередине. Иду я, значит, прямо в неё, как танк, и рассказываю ей про то, какой я работящий да непьющий. Она меня под руку держит, слушает внимательно, головой кивает... И прёт прямо в эту лужу вместе со мной!
В избе повисла тишина, слышно было только, как в печи потрескивают дрова и как Михей перестал дышать.
– Ну, я думаю, – дед аж привстал от возбуждения. – Неужто не заметила? Слепая, что ли? Ладно, думаю, проверим. На следующей, которая поглубже была, я специально к ней направился. Иду, как на задание, аж подошвы скрипят. Нюрка – ноль внимания! Шлепает со мной рядышком, прямо по воде, только брызги в стороны. И даже бровью не ведет, продолжает слушать про мои трудовые подвиги.
– И что? – выдохнул Петрович.
– А то, – дед довольно потер ладони. – Вот с тех пор и ходим рядышком. Пятьдесят лет. И не ругаемся. Потому что я сразу понял: попался мне человек, которому не важно, что под ногами – лужа или асфальт. Которому главное – с кем идти. Которая не будет пилить меня за каждую мелочь, за каждую мою ошибку, за каждую «лужу», в которую я, может, по жизни и вляпаюсь. Она просто будет идти рядом. Крепко держаться за руку. И слушать.
Мужики сидели с открытыми ртами. Тишина стояла звенящая. Потом кто-то из старших, дед Силантий, крякнул и с досады даже стукнул себя кулаком по колену.
– Эх, Матвей! – с горечью воскликнул он. – Ну и ну! Ты бы рассказал нам этот секрет раньше-то! Лет шестьдесят назад! Где ж ты раньше был со своей наукой?
– А ты бы послушал? – усмехнулся Матвей. – Вы ж тогда, в молодости, умнее всех были. Вам бы лишь бы косая сажень в плечах да румянец во всю щеку. А то, что в голове у девки – это ж никого не интересовало.
Мужики пристыженно замолчали, переваривая услышанное. Каждый, наверное, вспомнил свою молодость, свои вечерние прогулки, своих девок, которые ловко обегали лужи, оставляя их, мужиков, в гордом одиночестве топать по грязи. А кто-то, может, и вспомнил ту, которая не побоялась промочить ноги, но он тогда променял её на более видную и нарядную.
Петрович вздохнул, поднял с пола злополучный огурец, дунул на него и задумчиво сказал:
– Выходит, мне моя Галка не за лужей побежала, а от меня самого. И до сих пор бегает, когда я из сельпо иду...
– А я свою, значит, в ЗАГС вел, а она всё по сухим местам петляла, – добавил Михей. – Я-то думал, хозяйственная, бережливая, а она, выходит, всю жизнь от меня, как от лужи, шарахалась. Потому и разбежались.
И тут из кухни выступила баба Нюра, маленькая, сухонькая, под стать деду, с цветастым платком на голове. В руках она держала полотенце.
– Ишь, разговорились! – сказала она, ласково глядя на мужа. – А ты, Матвей, главное-то не рассказал. Забыл, поди, со стаканами своими?
Дед Матвей смутился, заерзал на табуретке.
– Чего не рассказал? – насторожились мужики.
– А того, – баба Нюра подошла и положила руку на плечо мужу. – Что он тогда, в третьем-то вечере, так на свою трудовую доблесть нахваливал, что я и внимания не обращала, куда идем. Я просто слушала и радовалась, что парень такой интересный и со мной разговаривает. А в лужу мы ту вступили, потому что я просто на него смотрела, а не под ноги.
Она помолчала и хитро добавила:
– И потом, пока он своих Манек да Зинок проверял, я у соседки уже узнала, что за порогом у него лужа самая большая – это его характер. Но уже тогда решила, что и в эту лужу за ним пойду. И ни разу не пожалела.
В избе снова стало тихо, но тишина эта была какой-то теплой, ламповой. А потом грянул такой хохот, что, говорят, в соседней деревне собаки залаяли. Мужики ржали над своей глупостью, над своей недогадливостью, над тем, как ловко их обошел дед Матвей со своей «научной селекцией».
– Вот это да! – хохотал Петрович, вытирая слезы. – Он её лужей проверял, а она его – всей жизнью!
– Ага, – вторил Михей. – Ты, Матвей, думал, что ты селекционер, а это она тебя выбрала! Слепого, ушастого, который только про себя любимого рассказывал!
Дед Матвей сначала покраснел, потом тоже засмеялся, притянул к себе бабу Нюру и чмокнул её в морщинистую щеку.
– А правда твоя, Нюра, – сказал он. – Правда твоя. Я-то думал, что я эксперимент ставил, а это, выходит, меня самого к экзамену допустили. И ты, выходит, меня... зачет поставила.
– Поставила, – улыбнулась баба Нюра. – На всю жизнь. Иди, налей мне стопочку, горе-экспериментатор.
И они пошли к столу, и все расступились, глядя на эту пару с каким-то новым уважением. А мужики ещё долго сидели в ту ночь, и каждый вспоминал свои лужи – и на дороге, и в жизни. Кто-то чесал в затылке, прикидывая, не перевоспитать ли свою старую, заставив её ходить по грязи, но тут же сам себя осаживал – поздно, мол, поезд ушел.
С тех пор в нашей деревне появилась новая примета. Если видели, как парень с девушкой идут под ручку и вдруг, ни с того ни с сего, сворачивают с тропинки, чтобы пройти прямо через лужу, старшие только понимающе улыбались и курили в сторонке.
– Ишь ты, – говорили они. – Матвееву науку проходят. Экзаменует, стало быть. Только вот кто кого – это ещё бабушка надвое сказала. Жизнь, она, брат, та ещё лужа. И самое главное – найти того, кто не побоится пройти её с тобой рядышком, по колено в воде, да ещё и рассмеётся при этом. Дед Матвей с бабой Нюрой тому подтверждение. Полвека вместе, и ни одной ссоры. А всё потому, что лужу они ту самую, главную, уже давно перешли. И теперь для них везде сухо и светло.