Рассказ. Глава 3.
Дорога от Масловых до Сосновки занимала часа полтора на лошадях, если ехать не спеша. Аким не спешил. Он отпустил вожжи, дал лошадям идти шагом и сидел, глядя перед собой, но ничего не видя.
В голове было пусто и странно. Так пусто и странно, как не бывало давно — вообще можно сказать, никогда.
Она отказала.
Он, Аким Саженцев, владелец паровой мельницы, первый богач на всю округу, к которому сватали дочек из лучших семей, от которого бабы млели, а мужики завидовали, — он приехал к нищей девке в развалюху, и она ему отказала.
Не испугалась. Не залебезила. Не опустила глаза, как положено. Встала и сказала прямо: «Не пойду».
И глаза у нее были... Аким поморщился, пытаясь отогнать видение. Глаза зеленые, чистые, как вода в роднике. И в них — не страх, не робость, а что-то другое. Гордость? Упрямство? Или просто глупость?
Нет, не глупость. Глупая испугалась бы. А эта смотрела прямо, хоть и тряслась вся. Он видел, как она тряслась — мелко, едва заметно. Но не сдалась.
— Ишь ты, — сказал Аким вслух, и лошади навострили уши.
Кучер Егор, сидевший на козлах, оглянулся:
— Чего изволите, Аким Саввич?
— Ничего. Погоняй.
Егор хлестнул лошадей, пролетка покатила быстрее. Аким откинулся на сиденье, закрыл глаза.
Он не привык получать отказы. Ни в делах, ни в жизни. С тех пор как построил мельницу, к нему шли с поклонами. Мужики просили отсрочки, бабы — работы, девки сами вешались на шею. Было дело, пользовался. А почему нет? Он мужик видный, нестарый, при деньгах. Бабы — они сами рады.
Но это было... как вода выпить. Без души. Просто сбросить напряжение, забыться на час, а потом выгнать и не вспоминать. Одна такая была в соседней деревне — Марфа, вдовая, ядреная, без стыда и совести. С ней он и встречался, когда совсем прижимало. Приезжал, делал дело, уезжал. Она не обижалась — ей платил то деньгами, то мукой с мельницы. Устраивало обоих.
А тут... Тут другое.
Аким открыл глаза, посмотрел на поля, бегущие по сторонам. Рожь колосилась, золотилась на солнце, васильки синели вперемешку. Красота. Но он не видел красоты — он видел ее лицо.
Как она стояла на крыльце, когда он приехал. В простом платье, в ситцевом платке, а выглядела — королевой. Стан тонкий, коса тяжелая, глаза огромные. И эта ее робость, которую она пыталась скрыть, и гордость, которая не позволяла ей сдаться.
А потом — этот взгляд в избе. Когда он смотрел на нее, оценивал, как лошадь, — она это поняла. И обиделась. Или не обиделась, а оскорбилась. Для нее это было оскорбление — что он смеет ее оценивать.
— Товар, — пробормотал Аким. — Сказала: «Не товар я».
И ведь права. Не товар. Не вещь.
Он вдруг поймал себя на том, что улыбается. Глупо, нелепо, а улыбается. Девка нищая, бесприданница, а туда же — характер показывает. И ведь показала. И он, старый дурак, вместо того чтобы разозлиться, — улыбается.
— Аким Саввич, — окликнул Егор. — Домой?
Аким очнулся. Они уже въезжали в Сосновку. Справа показалась его мельница — двухэтажная, красного кирпича, с высокой трубой, из которой валил белый пар. Мельница работала круглый год, не то что водяные, что только по весне мололи. Паровая — это сила. Это деньги. Это уважение.
— Домой, — сказал Аким. — А потом на мельницу. Дела есть.
Пролетка остановилась у высокого крыльца. Дом у Акима был добротный, пятистенок, крытый железом, с резными наличниками и палисадником. Не чета масловской избе. В окнах горел свет — нянька с дочкой ждали.
Аким вошел в сени, снял картуз, повесил на гвоздь. В горнице было чисто, прибрано, пахло пирогами. Нянька, старая Агафья, вышла навстречу, заохала:
— Аким Саввич, вернулись! А мы уж заждались! Кушать будете?
— Буду, — коротко бросил он. — Дочка где?
— Спит, батюшка. Уморилась за день, набегалась. Я ее с обеда уложила.
Аким прошел в детскую — светелку с маленькой кроваткой, застеленной кружевным бельем. Дочка спала, раскинув ручонки, светлые волосики разметались по подушке. Машенька. Два года. Материнской ласки не помнит, растет при няньках да при отце, который вечно на мельнице.
Он постоял, глядя на нее, и вдруг подумал: а ведь ей мать нужна. Не нянька, не прислуга, а мать. Которая пожалеет, приласкает, сказку на ночь расскажет. А он что? Он мужик, он делами занят.
И сразу же, следом, — мысль об Анфисе. Как она будет с Машенькой? Говорит, с детьми умеет. И лицо у нее доброе, хоть и гордое. Может, полюбит девочку?
Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Рано думать. Девка отказала. А он не привык навязываться.
Вышел из детской, сел за стол. Агафья поставила перед ним щи, пирог с рыбой, квас. Аkim ел, не чувствуя вкуса. Мысли вертелись вокруг одного.
— Агафья, — позвал он. — Ты Масловых знаешь? Из Заречья?
Нянька всплеснула руками:
— Как не знать, батюшка! Тимофей Маслов, бедный мужик. Жена у него померла год назад, дочка осталась. Девка видная, говорят. А что?
— Ничего. Так.
Агафья поглядела на него хитро, но спрашивать не решилась. Убрала посуду, ушла.
Аким остался один. За окном темнело, зажигались звезды. Где-то вдалеке залаяла собака, замычала корова — вечерняя деревенская жизнь шла своим чередом.
Он сидел и думал.
Вспоминал, как она вошла в избу, как села напротив, сложив руки на коленях. Как смотрела на него — испуганно, но прямо. Как отвечала на вопросы — коротко, без лести, без заискивания.
И как сказала: «Не пойду».
Не «не хочу», не «подумаю», а «не пойду». Готовое решение. И в глазах — ни тени сомнения.
Странная девка. Все бы на ее месте ухватились за такое счастье. А она — нет.
— Ну и дура, — сказал Аким вслух, но в голосе не было уверенности.
Он встал, подошел к окну. В темном стекле отразился он сам — высокий, плечистый, с усами, как у урядника. Сорок лет. Не старик еще. Бабы на него заглядываются до сих пор.
А она не заглянулась. Ни разу за весь разговор. Смотрела, но не так, как другие. Не с вожделением, не с желанием понравиться, а с… оценкой. Тоже оценивала. Себе цену знает, хоть и нищая.
— Интересно, — пробормотал Аким. — Очень интересно.
Спать лег поздно. Ворочался, не мог уснуть. Мешали мысли — не привычные, деловые, о поставках зерна и ремонте механизмов, а другие, липкие, навязчивые.
Она снилась ему. Не то чтобы сон, а так — видение. Стоит на крыльце в своем ситцевом платье, ветер треплет подол, волосы выбиваются из-под платка. Глаза зеленые, как трава, смотрят прямо на него. И улыбается — чуть-чуть, одними уголками губ.
Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, как у мальчишки.
— Тьфу ты, — сказал он в темноту. — Привязалась.
Зажег свечу, посмотрел на часы — третий час ночи. Встал, прошелся по горнице босиком. За окном стояла темень, только звезды горели ярко-ярко, и месяц плыл высоко.
Он вспомнил Марфу. Ту, с которой встречался для развлечения. Может, съездить к ней? Сбросить напряжение, забыться. Она всегда рада.
Но представил Марфу — грудастую, краснощекую, с наглыми глазами и громким смехом, — и понял: не хочется. Противно стало. Как будто грязью вымазаться.
— Старею, что ли? — усмехнулся он.
Нет, не старею. Просто… просто эта, зеленая, запала. Как заноза.
Он снова лег, закрыл глаза. Перед внутренним взором опять возникла она. Теперь уже в избе, сидит напротив, руки на коленях. И этот ее взгляд — гордый, испуганный, но не сломленный.
— Не товар я, — сказала.
А ведь права. Не товар.
И он, Аким Саженцев, который всегда покупал и продавал, торговался и наживался, вдруг понял, что товар ему и не нужен. Нужна — она. Живая, настоящая, с этим ее упрямством и гордостью.
— Что ж ты делаешь, девка? — прошептал он в темноту. — В душу забралась, а сама и не знаешь.
Он уснул под утро — тяжелым, тревожным сном. И снилась ему не мельница, не деньги, не дела. Снилась она — Анфиса. Стоит в поле, в ржи, и манит его рукой. А он идет к ней, и сердце колотится, как у пацана.
Проснулся поздно — солнце уже стояло высоко, в окна лился золотой свет. Аким вскочил, умылся холодной водой, оделся. Надо было на мельницу — там ждали дела, поставки, расчеты.
Но вместо мельницы он позвал Егора.
— Запрягай, — сказал. — Поедем в Заречье.
Егор удивился:
— Опять к Масловым?
— К ним.
Егор хмыкнул, но смолчал. Запряг лошадей, подал пролетку.
По дороге Аким молчал, смотрел на поля. Утро было ясное, росистое, птицы заливались вовсю. Воздух пах травами и цветами. Хорошо.
Он думал о том, что скажет. Как объяснит свое возвращение. Не привык он оправдываться, не привык просить. А тут, похоже, придется.
Или не придется? Может, просто поговорить по-другому? Не как с товаром, а как с человеком?
Он не знал. Впервые в жизни не знал, как себя вести.
У околицы Заречья он велел остановиться. Сошел с пролетки, прошелся пешком. Хотел подойти не как барин, а как простой мужик. Может, так легче будет.
Но у ворот Масловых остановился. Сердце опять заколотилось, как у мальчишки. Он усмехнулся сам себе: «Аким, ты ли это? Сорок лет, мельница, деньги, а трясешься, как перед первой девкой».
Решительно толкнул калитку.
Во дворе никого не было. Только куры копошились в пыли да старая лошадь жевала сено. Изба стояла тихая, с закрытыми ставнями.
Аким постучал. Никто не ответил. Постучал еще раз — тишина.
Он обошел избу, заглянул в огород. Там тоже никого. Только грядки с луком да морковью, да пугало на палке.
— Нету, — сказал он вслух. — Ушли куда-то.
Он постоял, глядя на избу, на покосившийся плетень, на старую телегу. И вдруг понял: а ведь ему не жаль, что никого нет. Потому что если бы она была — он бы не знал, что сказать.
— В другой раз, — решил он. — Не в этот.
Повернулся и пошел назад, к пролетке. Егор глянул вопросительно, но смолчал.
— На мельницу, — коротко бросил Аким.
И всю дорогу думал о ней. О том, что скажет, когда увидит. И о том, что, кажется, влип по-настоящему.
В свои сорок лет — влип, как мальчишка.
На мельнице его ждали.
Приказчик, мужик толковый, сразу налетел с бумагами: зерно, заказы, поломка в механизме. Аким слушал вполуха, кивал, подписывал, но мысли были далеко.
Он поднялся на второй этаж, где гудели механизмы, пахло маслом и зерном. Подошел к окну, глянул на деревню, на поля, на реку вдалеке. Красота. Его красота, его хозяйство, его жизнь.
А в жизни этой — пустота.
Он вдруг понял это ясно и отчетливо. Есть мельница, есть деньги, есть уважение. А бабы в доме нет. Жены нет. Матери для дочки нет. И ночами холодно одному.
Раньше как-то не думалось. Работа, дела, иногда Марфа — и ладно. А теперь, после встречи с ней, всё иначе.
— Аким Саввич! — крикнул снизу приказчик. — Тут к вам!
Аkim обернулся. По лестнице поднималась Марфа — та самая, вдовая, ядреная. Шла, улыбалась, бедрами виляла.
— Здравствуй, Аким Саввич! — пропела она. — Давно не виделись. Соскучился, поди?
Аким смотрел на нее и чувствовал только раздражение. Красивая баба, спору нет. Грудь колесом, глаза масленые, вся так и дышит: возьми меня. А не хочется.
— Чего тебе? — спросил он холодно.
Марфа обиженно надула губы:
— Ай не рад? Я думала, соскучился. Сама пришла, а он...
— Занят я, Марфа. Дела.
— Дела-а, — протянула она. — Всегда у тебя дела. А ночью чем занят будешь?
Аким шагнул к ней, взял за плечо — не больно, но твердо — и развернул к лестнице.
— Иди, Марфа. Не до тебя.
Она глянула на него удивленно, даже обиженно. Хотела что-то сказать, но встретилась взглядом с его глазами — холодными, чужими — и осеклась. Пошла вниз, бормоча что-то себе под нос.
Аким проводил ее взглядом и усмехнулся. Вот ведь как бывает: была баба, всегда под рукой, а теперь — чужая, ненужная.
Потому что есть другая.
Та, что отказала.
Та, что не товар.
— Ничего, — сказал Аким тихо. — Я не привык отступать.
Он спустился вниз, велел запрягать лошадей и поехал снова в Заречье.
На этот раз — твердо зная, что скажет.
Солнце клонилось к закату, когда пролетка остановилась у ворот Масловых. Аким вышел, поправил сюртук, провел рукой по усам. Сердце колотилось, но он не позволял себе волноваться.
В избе горел свет. Значит, дома.
Он постучал.
Дверь открыла Анфиса.
Увидела его — и замерла. В глазах — испуг, удивление, и что-то еще. Что-то, чего Аким не мог разгадать.
— Здравствуй, Анфиса, — сказал он тихо. — Можно войти?
Она молчала. Смотрела на него, и в глазах ее стоял вопрос.
Аким шагнул через порог.
— Я поговорить приехал, — сказал он. — По-другому поговорить. Не как с товаром.
И встретил ее взгляд — зеленый, чистый, испуганный, но не сломленный.
— Можно? — спросил он снова.
И ждал ответа.
Так, как не ждал никогда в жизни.
Тот самый. Мельник. С карими глазами и темными усами. В вечернем свете он казался еще выше, еще шире в плечах.
Сюртук был расстегнут, под ним виднелась белая рубаха, сапоги блестели, будто только что смазанные дегтем. В руках он держал картуз — и это было странно, потому что в прошлый раз он не снимал его, пока не вошел в избу.
Анфиса вцепилась в дверь. Пальцы сами собой сжались так, что побелели костяшки. Она смотрела на него и не могла пошевелиться.
Аким смотрел на нее. Спокойно, внимательно, но не так, как в прошлый раз. Не оценивающе. А будто видел в ней что-то, чего не заметил тогда.
В глазах Анфисы он не увидел испуга. Только растерянность.
И еще — усталость, тревогу, что-то глубокое, спрятанное.
Она стояла перед ним в простом холщовом платье, в фартуке, с выбившейся из-под платка прядью волос — и была красивее всех нарядных баб, которых он видел в городе.
— Отца нет дома! — выдохнула Анфиса.
Голос прозвучал тихо, сдавленно. Она сглотнула — он видел, как дернулось горло.
— Ладно, — сказал Аким и улыбнулся. Не широко, не насмешливо, а как-то по-другому — мягко, будто хотел ее успокоить. — Я подожду его.
Он сделал шаг вперед.
Анфиса не шелохнулась. Руки ее все так же держались за дверь, пальцы побелели еще сильнее.
Она смотрела на него снизу вверх — и в глазах ее Аким читал всё: страх, который она пыталась скрыть, растерянность, непонимание — зачем он пришел снова? И еще что-то, чему он не мог найти названия.
Он заметил, как дрожит ее тело. Мелко, едва заметно, но дрожит. Будто от холода, хотя вечер был теплый.
— Ты чего? — спросил он тихо. — Боишься меня?
Анфиса молчала. Только смотрела, и дрожь не проходила.
— Не бойся, — сказал Аким. — Я не кусаюсь.
Она не ответила. И не впускала.
Так они и стояли: она — на пороге, вцепившись в дверь, он — на крыльце, на шаг ниже, но все равно выше ее. Вечерний свет золотил их лица, где-то за огородами пел соловей, пахло нагретой за день травой и коровьим хлевом.
И в этой тишине раздался голос:
— Ты чего держишь гостя в дверях?
Анфиса вздрогнула, обернулась. Отец стоял за ее спиной — вернулся, видно, задами, через огород. Лицо у него было усталое, но при виде Акима он оживился, расправил плечи.
— Проходите, Аким Савич, — сказал отец и улыбнулся широко, радушно. — Милости просим в дом. Рады вас видеть.
Он отодвинул Анфису плечом, придерживая дверь, и жестом пригласил гостя.
Аким шагнул через порог. Проходя мимо Анфисы, он задержал на ней взгляд — и снова эта странная, мягкая улыбка. Будто говорил: «Ничего не бойся».
Она посторонилась, пропуская его, и пошла следом, чувствуя, как дрожат колени.
В избе было чисто прибрано — Анфиса управлялась после дойки. На столе лежал каравай хлеба, накрытый рушником, в печи томились щи. Отец засуетился, задвигал лавками:
— Садитесь, Аким Савич, садитесь. С дороги, поди, устали? Анфиса, давай-ка собирай на стол.
Аким сел на лавку, положил картуз рядом. Оглядел избу — уже не оценивающе, как в прошлый раз, а просто так, будто видел впервые. Задержался взглядом на иконах в углу, на вышитых рушниках, на половиках, на цветке герани на подоконнике.
— Хорошо у вас, — сказал он. — Уютно.
Отец просиял:
— Стараемся. Анфиса у меня хозяйка, все своими руками.
Анфиса молча накрывала на стол. Руки дрожали — она боялась, что он заметит. Поставила миски, налила щи, нарезала хлеба. Поставила кринку с молоком — парное, утром надоила.
— Садись, дочка, — велел отец. — Не стой.
Она села с краю, напротив Акима, сложила руки под столом, чтобы не видно было дрожи. Сидела, опустив глаза, и чувствовала на себе его взгляд.
Аким ел молча, не спеша. Хвалил щи, хлеб, молоко. С отцом говорил о погоде, об урожае, о видах на сенокос. Будто и не было вчерашнего разговора, будто он просто заехал по-соседски.
Анфиса сидела как на иголках. Не понимала: зачем приехал? Чего хочет? Почему смотрит так странно?
— Аким Савич, — не выдержал отец. — Вы уж простите дочку мою за вчерашнее. Глупая она еще, молодая. Не подумавши сказала.
Аким поднял глаза от миски. Посмотрел на отца, потом на Анфису.
— Не за что просить прощения, — сказал он спокойно. — Дочка ваша правильно сказала. Не товар она. Я тогда... погорячился. Не так повел разговор.
Отец опешил.
Анфиса подняла глаза — впервые за весь вечер — и встретилась с ним взглядом.
— Я, Тимофей, вот зачем приехал, — продолжал Аким, глядя на Анфису. — Хочу по-другому поговорить. Не как в прошлый раз.
Он помолчал, будто собираясь с мыслями.
— Жена у меня померла, сами знаете. Дочка малая растет без матери. Мне хозяйка нужна — и для дома, и для дитя. Но не просто хозяйка, а... по сердцу.
Он перевел дух.
В избе стало тихо — только муха жужжала под потолком да соловей за окном заливался.
— Я на вас, Анфиса, вчера посмотрел, — сказал Аким, и голос его стал тише, мягче. — И не могу забыть. Не лицом — лицом вы хороши, это всяк видит. А тем, как вы себя держали. Гордо. Не сломались. Сказали правду в глаза.
Он усмехнулся:
— Меня давно никто правдой не кормил. Все лебезят, угождают. А вы — нет. И это... это дорогого стоит.
Анфиса слушала и не верила ушам. Тот ли это человек, что вчера смотрел на нее как на лошадь? Тот ли?
— Я понимаю, — продолжал Аким, — что я старше вас. И вдовец. И с ребенком. Но я... я не злой. Не пью, не бью, хозяйство держу крепко. И обижать не дам никого.
Он посмотрел на отца:
— Свадьбу сыграем как положено, со всеми почестями. Не как я вчера сказал — через неделю, а как люди делают. Сговоримся, просватаем, венчание в церкви. Чтоб без стыда.
Отец сидел с открытым ртом. Такого поворота он не ожидал.
— Аким Савич... — начал он. — Да мы... да я... конечно...
— Я не тороплю, — перебил Аким. — Пусть Анфиса подумает. Я подожду. Сколько надо — столько и подожду.
Он встал, поклонился отцу, потом Анфисе:
— Спасибо за хлеб-соль. Простите, если что не так. Я заеду через пару дней — ответ услышать.
И пошел к двери.
Анфиса сидела как громом пораженная. Отец вскочил, засуетился провожать. А она смотрела на дверь, за которой скрылся этот странный человек, и не знала, что думать.
Отец вернулся в избу сияющий.
— Ну, дочка! — воскликнул он. — Вот это поворот! Ай да мельник! Ай да молодец! Признал свою ошибку, извинился, по-человечески поговорил. Вот это я понимаю — мужик!
Анфиса молчала.
— Ты чего? — отец подошел ближе. — Не рада? Аль не слышала, что он говорил? По сердцу, говорит, ты ему. Ждать готов. Свадьбу по-людски сыграет. Чего еще надо?
— Не знаю, батя, — тихо сказала Анфиса. — Страшно.
— Чего страшно-то? — удивился отец. — Он же по-хорошему теперь. Не как вчера.
— А вдруг это только слова? Вдруг он опять... как с товаром?
Отец сел рядом, взял ее за руку.
— Слушай, дочка. Я мужиков за свою жизнь повидал. Этот — не врет. Я по глазам вижу. Он вчера ошибся, сегодня понял. И приехал исправлять. Не каждый на такое способен.
— А Ипат? — спросила Анфиса.
Отец помрачнел.
— Ипат... Что Ипат? Парень он хороший, спору нет. Но мать его... Ты слышала, что люди говорят? Она его в гроб вгонит, а тебя со свету сживет. И он слова поперек не скажет.
— А здесь свекрови нет, — задумчиво сказала Анфиса. — Одна дочка малая.
— Вот именно, — кивнул отец. — И хозяйство крепкое. И мужик при деньгах. И не старый еще. И, глядишь, полюбите друг друга.
— Полюбите, — горько усмехнулась Анфиса. — Разве по заказу любят?
— А ты его узнай, — посоветовал отец. — Он же дал время. Подумай, приглядись. Может, и не страшен черт, как его малюют.
Анфиса вздохнула.
— Ладно, батя. Подумаю.
Отец поднялся, перекрестился на иконы.
— Ну, слава тебе Господи. А то я уж думал — всё, пропала моя головушка. А тут вон как обернулось.
Он ушел на двор — курить перед сном. Анфиса осталась одна.
Сидела за столом, смотрела на недоеденный ужин, на миску, из которой ел Аким. И думала.
Вспоминала его взгляд сегодня — не оценивающий, а... другой. Теплый, что ли. И голос, когда он говорил: «По сердцу вы мне». И то, как извинился. И как обещал ждать.
А еще вспоминала Ипата. Его добрые глаза, его слова: «Мне ты нужна». И его мать — Матрену, про которую такое рассказывали, что волосы дыбом.
Кто из них правду говорит? Кто не обманет?
И можно ли верить мельнику после того, как он в первый раз смотрел на нее как на товар?
Анфиса подошла к окну.
За окном темнело, зажигались звезды. Где-то далеко, за рекой, горел огонек — то ли в избе, то ли костер пастуший. Соловей заливался в кустах, и от этой его песни становилось и сладко, и горько.
— Господи, — прошептала Анфиса. — Дай знак. Научи. Не знаю я, как быть.
Соловей вдруг смолк. Стало тихо-тихо, только сверчок стрекотал где-то под полом.
И в этой тишине Анфиса услышала шаги за окном. Кто-то шел по улице — медленно, осторожно. Остановился у калитки.
Она выглянула. В темноте было не разглядеть, но сердце подсказало: Ипат.
Он стоял у калитки, не решаясь войти. Смотрел на освещенное окно, на ее тень за занавеской.
Анфиса замерла. Сердце колотилось.
Двое. Один только что ушел, другой стоит у порога. И оба чего-то ждут от нее.
Что делать?
Она отступила от окна в темноту. Не вышла. Не позвала.
Стояла и слушала, как бьется сердце.
А за окном, помедлив, шаги стихли. Ипат ушел.
Или показалось?
Анфиса не знала. Она только чувствовала, что жизнь ее повисла на волоске — и этот волосок вот-вот оборвется.
Ночью ей снились странные сны. Будто стоит она на распутье — три дороги в разные стороны. По одной идет Ипат, манит рукой, но за ним тенью — Матрена, черная, злая. По другой — Аким, смотрит серьезно, ждет. А третья дорога — пустая, в никуда.
И не знает Анфиса, куда ступить.
Проснулась в холодном поту. За окном светало, пели первые петухи. День начинался новый — и с ним новые думы, новые тревоги.
А за окном, на востоке, разгоралась заря — алая, как кровь. К добру ли — кто ж знает?
. Продолжение следует...
Глава 4