Через неделю после окончания уборочной в совхоз пришла бумага из района. Аллу вызывали «для дачи объяснений».
Егор рвался ехать с ней, но Прокопыч остановил:
— Не пущу. Тебе с больной ногой трястись шестьдесят километров? Дурак? Она сама поедет. А если что — я за неё слово скажу. Я председатель, моё слово вес имеет.
Алла уехала рано утром на попутном грузовике. Егор остался — и этот день стал самым длинным в его жизни.
Он не находил себе места. Ходил по совхозу, пытался помогать по хозяйству, но всё валилось из рук. К вечеру сел у дороги и смотрел, не появится ли пыль от машины.
Уже стемнело, когда грузовик показался на горизонте.
Алла спрыгнула на землю — усталая, но с улыбкой.
— Ну что? — Егор подхватил её, забыв про палку.
— Всё хорошо, — сказала она. — Прокопыч правда написал характеристику. Сказали — разбираться будут. А пока — работать разрешили. В поле.
— Слава богу, — выдохнул Егор и прижал её к себе.
Зима в степи удалась суровая. Морозы доходили до сорока, ветер сбивал с ног, снегом заметало палатки по самую крышу.
Но в совхозе уже достроили первые бараки. Длинные, деревянные, с печным отоплением и керосиновыми лампами. Алла и Егор получили комнату — маленькую, восемь метров, но свою. С окном, выходящим в степь.
Переезд из палатки был праздником. Зинка помогала таскать вещи, Лёня играл на гармони, тётка Груня принесла пирожков.
— Ну, молодые, — сказал Прокопыч, заглянув на огонёк. — Живите. А весной — снова в поле.
— А вы, Прокопыч, не женитесь? — хихикнула Зинка.
— Мне поздно уже, — отмахнулся председатель. — Я на совхозе женат. Совхоз — она баба требовательная.
Все засмеялись.
Вечером, когда гости разошлись, Алла и Егор сидели у печки. За окном выла вьюга, а в комнате было тепло и уютно.
— Знаешь, — сказала Алла, — я иногда просыпаюсь и думаю: не сон ли это? Неужели всё правда? Ты, этот дом, степь…
— Правда, — Егор обнял её. — Самая настоящая.
Она прижалась к нему.
— Егор, а ты не жалеешь? Что связался со мной? Столько проблем из-за меня…
— Дурочка, — он поцеловал её в макушку. — Ты — лучшее, что со мной случилось после войны. Без тебя я бы тут, наверное, с ума сошёл. Или запил.
— Ты бы не запил, — улыбнулась Алла. — Ты сильный.
— Сильный, — согласился он. — А с тобой — ещё сильнее.
Весна пришла рано. В марте уже закапало с крыш, в апреле степь покрылась первой зеленью, а в мае зацвели тюльпаны — красные, жёлтые, целые поля.
В совхоз прибыло пополнение — новые добровольцы. Теперь палатки ставили уже далеко в степи, осваивали новые участки.
Алла работала в поле, Егор — в мастерских. Нога болела меньше, он уже ходил почти без палки, только прихрамывал. Прокопыч поставил его бригадиром ремонтников.
— Трактора знаешь — учи других, — сказал он. — А нога — не беда. Голова-то работает.
В мае пришло письмо из Москвы. От тётки Клавдии.
«Аллочка, дочка, — писала она. — Радость у нас. Отца твоего реабилитировали. Посмертно. Признали, что дело было сфальсифицировано. Теперь ты можешь не бояться. Справку я тебе вышлю, как получу.
Я за тебя рада. И за себя рада — хоть перед смертью совесть очистила.
Целую. Твоя тётя Клава.»
Алла перечитала письмо три раза. Потом заплакала — впервые не от горя, а от облегчения.
Вечером они с Егором сидели на том самом пригорке, где год назад впервые поцеловались.
— Теперь всё, — сказала Алла. — Теперь я свободна.
— Ты и так была свободна, — ответил Егор. — Только думала, что нет.
— А ты всегда был таким мудрым?
— На войне научился, — усмехнулся он. — Там быстро мудреешь. Или умираешь.
Алла взяла его руку.
— Егор, а давай распишемся?
Он посмотрел на неё удивлённо.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
Он улыбнулся — той редкой, открытой улыбкой, от которой у Аллы каждый раз замирало сердце.
— Тогда завтра и пойдём в сельсовет.
Свадьбу играли в новом клубе, который открыли в совхозе как раз к лету.
Народу собралось — пол зала. Зинка надела лучшее платье, Лёня притащил гармонь, тётка Груня настряпала пирогов, Прокопыч принёс бутылку самогона «для поднятия тонуса».
Алла была в простом ситцевом платье, которое сшила себе сама из куска материи, подаренного Зинкой. В волосы воткнула степной тюльпан.
Егор надел свой единственный пиджак — старый, вытертый, но чистый. И медали.
— Дорогие товарищи! — начал Прокопыч, встав на табуретку. — Мы тут собрались по поводу… — он запнулся, растрогался. — По поводу свадьбы наших лучших людей. Аллы и Егора. Они приехали сюда год назад, как и многие. А теперь — вот они, наши. Свои. И земля их приняла. И мы их приняли. Горько!
— Горько! — заорал зал.
Егор поцеловал Аллу. Кто-то засвистел, кто-то захлопал, Лёня рванул гармонь.
Потом были танцы. Егор хромал, но старался не отставать. Алла смеялась и кружилась с ним.
— Счастлива? — спросил он на ухо.
— Очень.
— И я.
За окнами клуба шумела степь. Бескрайняя, дикая, но уже родная.
Прошел ещё один год.. В совхозе уже выросли новые бараки, появилась школа, открылся медпункт. Люди обжились, обзавелись хозяйством.
Алла сидела на крыльце своего дома и смотрела, как вдалеке работают комбайны. Рядом, в самодельной люльке, подвешенной к потолку, спал маленький — месяц от роду.
Егор подошёл сзади, обнял за плечи.
— Спит?
— Спит.
— Хороший у нас сын, — сказал Егор. — Алешка....Алексей Егорович....
Они сидели молча, глядя на степь. Ветер нёс запах полыни и свежего хлеба.
— Егор, — вдруг сказала Алла. — А ведь я тогда, в поезде, боялась ужасно. Думала — не выживу. Не смогу.
— А теперь?
— А теперь — не представляю, как можно жить где-то ещё. Здесь — всё. Ты, сын, работа. И эта степь. Она теперь — часть меня.
Егор поцеловал её в висок.
— Я люблю тебя, Алла.
— И я тебя.
Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый и золотой. Степь готовилась к ночи. А в маленьком домике на краю совхоза горел свет и было тепло.
Прошло десять лет.
Алла стояла на перроне станции Иртышское и смотрела, как поезд увозит в Москву очередную партию молодёжи. Только теперь они ехали не на целину, а с целины — в отпуск, в гости, кто-то насовсем.
Рядом с ней стоял Егор. Он уже совсем не хромал — привык. В руках держал букет степных тюльпанов.
— Проводили? — спросил он.
— Проводили.
— Пойдём домой? Алёшка, небось, заждался.
— Пойдём.
Они пошли по пыльной дороге к совхозу. Теперь это был не просто совхоз, а целый посёлок — с двухэтажными домами, асфальтированной улицей, Домом культуры.
— Егор, — сказала Алла. — А ты помнишь, как мы ехали в теплушке?
— Помню.
— И как ты мне хлеб дал?
— Помню. Ты тогда такая худющая была, глаза огромные. Я и подумал: или сгинет девка, или станет тут своей.
— Стала? — улыбнулась Алла.
— Стала, — кивнул Егор. — Ещё как стала.
Они подошли к дому. На крыльце их ждал десятилетний мальчишка, точная копия отца — такой же вихор, такие же тёмные глаза.
— Мам, пап! А меня сегодня в школе похвалили! По математике пятёрка!
— Молодец, — Егор потрепал сына по голове. — Весь в мать — умный.
— А ты говорил, что в тебя, — засмеялась Алла.
Вечером они сидели в палисаднике. Алла смотрела на закат и думала о том, какой длинный путь они прошли. От той испуганной девчонки в теплушке — до женщины, вырастившей сына, нашедшей себя в этой бескрайней степи.
— О чём задумалась? — спросил Егор.
— О жизни, — ответила она. — О том, как странно всё устроено. Чтобы найти дом, надо уехать за тридевять земель. Чтобы найти любовь — надо пережить войну, голод, страх.
— Зато нашли, — сказал Егор.
— Зато нашли, — согласилась Алла.
Она взяла его руку в свою. Ту самую руку, которая когда-то протянула ей кусок хлеба в душном вагоне. И которая теперь держала её так крепко, будто боялся потерять.
Над степью зажигались первые звёзды.
Конец