В ту ночь она не спала. Лежала на нарах, слушала, как посапывают подруги, и думала о Егоре.
Он был странным. Молчаливым, замкнутым, но когда смотрел на неё — в этом взгляде было столько тепла, что хотелось плакать.
Она встала, накинула телогрейку и вышла.
Егор сидел у потухшего костра. Курил, глядя в темноту. Услышав шаги, обернулся.
— Не спится?
— Не спится.
Она села рядом. Он протянул руку, коснулся её щеки.
— Холодная какая. Простынешь.
— Ничего.
Они молчали. Потом Егор заговорил:
— Я всё думаю, как ты здесь оказалась. Такая городская, тонкая. Другие бегут отсюда через месяц, а ты — держишься.
— А мне бежать некуда, — ответила Алла. — Там, в Москве, ничего не осталось.
— Родные?
— Тётка . Не захотела меня брать после маминой смерти. В детдом отправила.
Егор слушал, не перебивая.
— А отец?
— Пропал без вести. В сорок третьем. Мама его до самой смерти ждала.
— Тяжело, — сказал Егор. — У меня тоже отец пропал. Подо Ржевом. А мать в сорок шестом от голода. Я тогда в госпитале лежал, не успел похоронить.
Алла взяла его руку.
— Прости.
— За что?
— Что напомнила.
— Не надо просить прощения. — Он сжал её пальцы. — Ты — единственное, за что я держусь здесь.
Она подняла на него глаза. В темноте блеснули слёзы.
— Егор…
Он притянул её к себе и поцеловал. Осторожно, будто боялся разбить. Губы у него пахли махоркой и степной полынью.
И степь вокруг них молчала, принимая эту любовь...
Почта приходила в совхоз раз в неделю. Почтальонша, худая тётка с вечно недовольным лицом по имени Валентина, привозила мешок с газетами и письмами на раздолбанной телеге, запряжённой лошадью.
В тот день Алла работала в поле. Было жарко, пыльно, нечем дышать. Она распрямила спину, чтобы перевести дух, и увидела, что к ним бежит Зинка.
— Алка! Алка, тебе письмо!
Алла удивилась. Ей никто не писал. Неоткуда было.
Она разорвала конверт трясущимися руками. Обратный адрес — Москва, какой-то переулок. Подпись незнакомая.
«Аллочка, здравствуй. Пишет тебе твоя тётя Клава, сестра твоего отца. Мы не виделись много лет, но я всё думала и решила — должна ты знать правду.
Отец твой, Александр Морозов, не пропал без вести на фронте. Его арестовали в 1937 году как врага народа. Расстреляли в 1938-м. Мать твоя скрывала это, боялась за тебя. А я молчала все эти годы, потому что тоже боялась. А теперь говорят, что можно. Что многих реабилитируют.
Ты уж прости меня, что не писала раньше. Думала, не надо тебе это знать. Но теперь, видно, пришло время.
Береги себя. Если что — пиши. Клавдия.»
Алла прочитала письмо раз, второй, третий. Буквы плыли перед глазами. Враг народа. Отец — враг народа. Расстрелян.
Она не заметила, как опустилась на колени прямо в пыльную землю. Как из груди вырвался первый всхлип, потом второй, потом вой — тихий, страшный, звериный.
— Алка! Алка, что с тобой?! — Зинка подбежала, обняла её за плечи. — Да что случилось-то?!
— Папа… — шептала Алла сквозь слёзы. — Папа мой… враг народа… расстреляли…
Зинка замерла. Потом прижала Аллу к себе крепче.
— Тише, тише, дурочка. Это не ты. Ты тут при чём? Тише…
Но Алла не могла успокоиться. Мир рушился на глазах. Всё, что она знала о себе, о своей семье, оказалось ложью.
В совхозе был Костя. Тихий, незаметный паренёк из-под Воронежа, который всегда носил с собой замусоленный блокнотик и везде совал свой нос. Он работал учётчиком — записывал, кто сколько выработал трудодней. Но все знали, что он ещё и стучит. Кому надо — стучит.
Костя видел, как Алла получила письмо, как рыдала в поле. Вечером он подошёл к ней сам.
— Морозова, на пару слов.
Она вышла из палатки. Костя стоял в тени, умывался.
— Чего тебе?
— А ничего, — он усмехнулся. — Письмо получила? Про папашу?
Алла похолодела.
— Откуда ты…
— Я всё знаю, — перебил Костя. — У меня глаза есть. И уши.
— Чего тебе надо?
— А надо мне, чтобы ты была умной девочкой. — Он шагнул ближе. — Ты теперь — дочь врага народа. Это статья. Из совхоза вылететь можно. А можно и дальше, если захотеть.
— Что ты хочешь?
— Присматривай за своим Егором. Он мне давно не нравится. Говорят, он в плену был. А это измена Родине. Будешь докладывать, что делает, с кем говорит — и мы в расчёте. А нет — напишу куда надо. Мигом отсюда вылетишь. И не только отсюда.
Алла смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от омерзения.
— Ты гад, Костя.
— Я — человек подневольный, — пожал он плечами. — Мне приказано следить за порядком. А ты сама выбирай. Или ты, или он. Думай. Завтра жду доклад.
Он ушёл, насвистывая, а Алла стояла, вкопанная в землю. Хотелось бежать, кричать, умереть.
Она пришла к нему глубокой ночью. Егор спал в палатке трактористов, но вышел сразу, как услышал её голос.
— Что случилось?
Она рассказала всё. Про письмо, про отца, про Костю. Говорила быстро, сбивчиво, захлёбываясь слезами.
Егор слушал молча. Только желваки ходили на скулах.
— Понятно, — сказал он, когда она закончила. — Я знал про Костю. Он многих пасёт. И про меня уже спрашивал.
— Что же делать? — прошептала Алла. — Егор, я боюсь. За тебя боюсь. Он сказал, что ты в плену был. Это правда?
— Правда. — Егор сел на траву, прикрыл глаза. — В сорок четвётом попал в окружение под Корсунем. Три месяца в лагере. Потом бежал, к партизанам. До самого конца воевал. А справку дали — „был в плену, проверен“. Это клеймо на всю жизнь.
— Почему ты не сказал?
— А кому какое дело? — горько усмехнулся он. — Тем, кто на фронте не был, лишь бы ярлык прилепить.
Алла села рядом, взяла его за руку.
— Я не отдам тебя, — сказала она твёрдо. — Слышишь? Никому не отдам.
Егор посмотрел на неё долгим взглядом.
— А себя? Себя отдашь?
— Я без тебя ничего не стою, — прошептала Алла. — Ты — единственное, что у меня есть.
Он обнял её, прижал к себе.
— Прорвёмся, — сказал он. — Вместе прорвёмся.
Костя не стал ждать. Через три дня в совхоз приехал уполномоченный из района — толстый дядька в кожаном пальто, с портфелем и важным видом.
Аллу вызвали в контору. Там сидели уполномоченный и Прокопыч. Председатель смотрел в пол и молчал.
— Гражданка Морозова, — начал уполномоченный, не предлагая сесть. — Нам стало известно, что ваш отец — враг народа, расстрелян в 1938 году. Почему вы скрыли это при оформлении на целину?
— Я не знала, — тихо сказала Алла. — Мне только что написали.
— Не знала она! — фыркнул уполномоченный. — А проверять надо было. Родина вам доверила важное дело, а вы — с такой биографией.
— Я не виновата в том, что сделал мой отец, — Алла подняла голову. — Я его не знала. Мне было два года, когда его забрали.
— Это не оправдание. Будем разбираться. Пока отстраняем от работы. Будете помогать на кухне. И чтоб никуда не уезжали. Подписку о невыезде возьмём.
Алла вышла из конторы на ватных ногах. На улице её ждал Егор.
— Ну что?
— Отстранили, — прошептала она. — На кухню.
— Это ещё ничего, — сказал Егор, но в глазах у него была такая боль, что Алла поняла — это только начало.
Работа на кухне оказалась не легче, чем в поле. Надо было таскать вёдра с водой, чистить картошку, мыть котлы, раздавать еду. Тётка Груня, повариха, грузная женщина лет пятидесяти, поначалу косилась на Аллу, но быстро привыкла.
— Ты не горюй, девка, — сказала она как-то. — У меня у самой мужа в 37-м забрали. Только он не враг был, а просто мужик, который слово поперёк сказал. Восемь лет отсидел, вернулся — и помер через год. Сердце не выдержало.
— И вы не боялись говорить? — удивилась Алла.
— А чего бояться? — усмехнулась тётка Груня. — Меня уже ничего не страшит. Пережила. И ты переживёшь. Только держись за своего. Егор — мужик надёжный.
Алла улыбнулась впервые за много дней.
Через неделю случилось то, что перечеркнуло всё.
Ночью разразился ураган. Ветер выл так, что палатки ходили ходуном. Девчонки сидели, прижавшись друг к другу, и молились, чтобы не унесло.
Алла не спала. Всё думала о Егоре. Он работал в ночную смену на тракторе — сеяли пшеницу, торопились, пока погода держалась.
А потом раздался взрыв.
Глухой, страшный, не похожий на гром.
Алла выскочила из палатки и побежала в темноту. Ветер хлестал по лицу, сбивал с ног. Где-то вдалеке полыхало зарево.
В поле горел трактор. Чёрный столб дыма поднимался к небу. Люди бежали со всех сторон, кричали.
— Егор! — закричала Алла. — ЕГОР!
Она прорвалась сквозь толпу и увидела его. Он лежал на земле в двадцати метрах от горящей машины. Лицо залито кровью, нога неестественно вывернута.
— Назад! — заорал кто-то. — Сейчас рванёт!
Но Алла упала на колени рядом с Егором.
— Егор! Егор, слышишь меня?!
Он открыл глаза. Увидел её, попытался улыбнуться.
— Слышу... — выдохнул он и потерял сознание.
Подбежали мужики, оттащили Аллу, подняли Егора, понесли к машине. А трактор всё горел, освещая степь зловещим светом.
Егора увезли в районную больницу, за шестьдесят километров. Алла рвалась с ним, но её не пустили.
— Мест нет, — отрезал фельдшер. — Жди здесь. Сообщим.
Три дня она не находила себе места. Работала на кухне, но из рук все валилось. Ночью не спала — лежала и смотрела в потолок палатки.
На четвёртый день пришло известие: Егор жив, нога сильно раздроблена, но сохранить вроде удалось. Ходить будет, но на трактор больше не сядет — инвалидность.
Алла выдохнула. Живой. Главное — живой.
Через две недели ей разрешили поехать.
Больница была маленькая, районная — одноэтажное здание с облупившейся краской, палаты на шесть коек. Егора Алла нашла в конце коридора.
Он лежал у окна, бледный, осунувшийся, с забинтованной ногой, подвешенной на специальной конструкции. Увидел Аллу — и глаза его засветились.
— Пришла.
— Пришла. — Она села на край койки, взяла его руку. — Как ты?
— Живой. — Он сжал её пальцы. — Нога болит, но терпимо. Говорят, ходить буду. Хромать только.
— Это ничего, — прошептала Алла. — Главное — живой.
— А ты как там? Не трогают?
— Прокопыч заступился. Сказал, что Костю уберут из совхоза, если ещё раз сунется. А отец… — она запнулась. — Тётка ещё письмо прислала. Говорит, вроде как реабилитировали его. Посмертно. Теперь можно.
— Ну вот видишь, — Егор улыбнулся. — А ты боялась.
— Я за тебя боюсь, — сказала Алла. — Теперь всегда буду бояться.
— Не бойся. — Он притянул её к себе, поцеловал в макушку. — Мы теперь вместе. А вместе — не страшно.
Осень пришла в степь неожиданно. В один день жара спала, ветер стал холодным, а небо — высоким и прозрачным.
Пшеница стояла стеной — золотая, тяжёлая, высокая. Комбайны гудели с утра до ночи. Люди работали с песнями, не жалея себя. Урожай выдался на славу — первый настоящий урожай на этой земле.
Алла сидела на пригорке и смотрела, как вдали идёт уборочная. Рядом с ней, опираясь на палку, стоял Егор. Нога болела, но он уже ходил. И даже помогал — чем мог. То смазать детали, то поднести воду, то просто поддержать словом уставших.
— Нравится? — спросил он, глядя на поле.
— Красиво, — ответила Алла. — Помнишь, я год назад говорила — страшно?
— Помню.
— А теперь не страшно. Теперь это дом.
Он сел рядом, обнял её за плечи.
— Дом, — согласился он.
Где-то вдалеке заиграла гармонь. Лёня, как всегда, старался. Кто-то запел.
— Егор, — сказала Алла, глядя ему в глаза. — Я хочу здесь остаться. Навсегда.
— А кто ж тебя гонит? — усмехнулся он.
— Никто. — Она улыбнулась. — Я сама.
Ветер нёс над степью запах свежего хлеба. И казалось, что вся огромная, бескрайняя земля принадлежит только им двоим.
Конец.