Она разбирала отцовскую библиотеку уже третий час, и спина ныла так, будто перетаскала несколько мешков с цементом. Книги были тяжелые — старые, с толстыми переплетами: мемуары, собрания сочинений классиков, размышления о марксизме, справочники и энциклопедии времен СССР.
Нинель Никитична вздохнула и присела на корточки, чтобы заклеить очередную коробку скотчем. И тут из стопки, которая была на столе, упал томик Есенина и раскрылся. И из него, кружась, вылетела фотография. Нинель Никитична подняла ее, перевернула и замерла.
Снимок был старый, с неровными краями — такие делали в фотоателье в начале восьмидесятых. На фотографии стояли двое: девушка и парень. Девушка была она сама. Нинель. Только тогда, сорок пять лет назад, ее звали Нина. И было ей почти двадцать.
Она стояла в дурацком платье в горох, которое сама сшила и улыбалась так, будто не было никого счастливее ее в этом мире. Рядом с ней, чуть сзади, стоял Юрка. Юра Бойцов. Отслужил год и получил увольнительную на несколько дней, мать заболела. Правой рукой он обнимал Нину за плечо и смотрел не в объектив, а на нее. И во взгляде было столько всего, что Нинель Никитична даже сейчас почувствовала, как к глазам подступили слезы.
— Господи, это же Юрка. Юра. Бойцов.
Она перевернула фотографию. На обороте была выцветшая надпись: «Нине от Юрки. На вечную память. 20.08.1980».
На вечную память.
Она не помнила, чтобы клала этот снимок в книгу. Вообще снимок не помнила. И Есенина этого не помнила. Наверное, книга появилась, когда он уже уехала от родителей. Нинель Никитична села прямо на пол, глядя на фотографию. Почти полвека прошло. И она опять встретилась с Юркой.
Юра был ее соседом по коммуналке на Арбате. Дворовый хулиган, который таскал ей портфель в школу и гонял пацанов, если те смеялись над ее рыжими косичками. Первый парень на районе, красавец с гитарой. Мечта. Потом ушел в армию. А потом — то самое лето восьмидесятого, когда он вернулся.
Она тогда уже работала в регистратуре поликлиники. Мечтала поступить институт, но не прошла по конкурсу, поэтому устроилась на работу и готовилась. Жила с матерью и отцом в той же коммуналке, только у них там было две комнаты, а Юрка жил через стенку, с матерью и младшей сестрой.
В тот вечер, двадцатого августа, они пошли фотографироваться. Просто так. По дурости. На углу открылось новое фотоателье, и Юрка сказал: «Пошли, Нинка, сделаем на память. Пока я назад не уехал».
Он тогда много рассказывал о своих планах, даже говорил, что может военным станет, а она слушала и плакала ночами в подушку, представляя, что он уедет навсегда.
А через несколько дней он пришел к ней: чужой, злой, расстроенный. Пробубнил, глядя в пол:
«Ты это, Нинка. Ты меня не жди. Я, наверное, надолго. И вообще, я с Люськой из сорокового дома встречаюсь. Ты обо мне не думай, у меня там все серьезно».
Нинель тогда не поверила. Побежала к Люське. Люська пожала плечами и от вопросов отмахнулась: «А что Юрка? Юрка — дурак. Иди ты, Нина, подальше со своими вопросами». И захлопнула перед Ниной дверь.
Юрка уехал. Мать его сказала, что увольнительная закончилась, в часть срочно вернуться надо, а почему такой был и про Люську она ничего не знает. Юрка Нине не писал.
Она тогда проплакала полгода, а потом встретила Виталия: серьезного, положительного, с квартирой, большими перспективами по партийной линии и без вредных привычек. Виталий называл ее Нинель, говорил, что так ему больше нравится, да и ей такое имя подходит больше, Нина звучит простовато. Даже в паспорте попросил поменять. Так Нинель вышла замуж, родила дочку, прожила с мужем более сорока лет, похоронила его. И за все это время ни разу не вспоминала Юрку Бойцова. Ни разу. До сегодняшнего дня.
Телефон зазвонил неожиданно, и Нинель Никитична вздрогнула.
— Мамуль, ты как там? — Лена говорила быстро. Опять куда-то торопилась. — Ты там с книгами этими не колготись! Я на выходных приеду, помогу! А то опять спина болеть будет
— Не надо, Лен, занимайся своими делами, я справляюсь, — сказала Нинель Никитична, все еще глядя на фотографию. — Тут немного осталось.
— Слушай, мам, — Лена понизила голос. — Ты там, не геройствуй, договорились?
— Да, дочка, договорились.
Лена отключилась. Нинель Никитична посмотрела на экран телефона, потом снова на фотографию.
Сейчас ее беспокоило только одно: «А жив ли Юрка Бойцов?»
Она знала, что искать нельзя. Что это глупо. Что она вдова, что у нее внуки и сад в пригороде. Что жизнь прошла. Но руки уже набирали в поисковике: «Юрий Бойцов».
Выскочила тысяча ссылок. Какие-то спортсмены, какие-то депутаты, какие-то сварщики. Ни одного знакомого. Нинель Никитична вздохнула с облегчением. Ну и слава богу, не судьба. Она хотела убрать телефон, но палец замер над экраном. Она вспомнила вдруг, что у Юрки было отчество. Было же. Какое? Петрович? Иванович?
Сергеевич. Точно. Юрий Сергеевич Бойцов. Она добавила отчество. И первая же ссылка — некролог. Городская газета Нижнего Новгорода, год назад. «Ушел из жизни ветеран боевых действий, подполковник запаса Юрий Сергеевич Бойцов. Прощание состоится…»
Нинель Никитична медленно опустила телефон на колени. Его уже нет. Все случилось год назад. Она опоздала. В комнате стало тихо.
Три дня она ходила сама не своя. Лена заметила, спросила: «Мам, ты чего? Болеешь?» Нинель Никитична отмахнулась: «Давление, дочка, погода».
Но на четвертый день она не выдержала. Достала телефон и набрала номер той газеты. Спросила, кто занимался некрологом. Ей дали телефон женщины по имени Галина, которая все организовывала. Галина оказалась говорливой.
— Юрий Сергеевич? Да, царствие небесное, хороший человек был. Мы с ним в совете ветеранов работали. А вы кто будете?
— Я… — Нинель Никитична запнулась. — Я старая знакомая. Давно не виделись. Хотела узнать… у него семья осталась?
— А как же! — обрадовалась Галина. — Дочь, Наталья, замужем, двое детей. И внуки и жена, Тамара Петровна, жива-здорова. Тяжело ей, конечно. Но держится.
— Жена? — переспросила Нинель Никитична.
— Ну да. Они, считай, всю жизнь вместе прожили. Душа в душу. Редкостная была пара.
Нинель Никитична поблагодарила и положила трубку. Сорок лет вместе. Душа в душу. А она-то думала… Она все эти дни думала, что он тогда просто испугался. Что у него были какие-то обстоятельства. Что он, может быть, искал ее потом.
А он просто женился. На другой. И прожил с ней…всю жизнь. Нинель Никитична посмотрела на фотографию. Юрка смотрел на нее с той же любовью, что и тогда. Или ей это просто показалось?
Она нашла Тамару Петровну через неделю. Просто купила билет, взяла адрес, который дала Галина, и поехала. Сама не знала зачем. Может, чтобы посмотреть в глаза той, другой. Может, чтобы спросить. Может, надеялась, что это все-таки не он…
Дверь открыла приятная женщина: ухоженная, подтянутая, с короткой стрижкой и проницательным взглядом. Она была немного моложе Нинель.
— Вы к кому?
— Я… — Нинель Никитична снова запнулась. — Я по поводу Юрия Сергеевича. Я его знала. Давно. Меня зовут Нина.
Тамара Петровна смотрела на нее долго, изучающе. Потом посторонилась:
— Заходите.
Уютная квартира без особых изысков и роскоши. На стенах и в прихожей, и в гостиной висели фотографии с Юрой: вот от с Тамарой, вот- с детьми, а на этой, наверное, с внуками, тут Юрка в форме, в тут- Юрка на рыбалке. И везде счастливый.
— Чаю? — спросила Тамара Петровна.
— Да, спасибо.
Они прошли на кухню. Тамара Петровна поставила чашки, села, сложила руки на столе и внимательно посмотрела на гостью. Ждала. Нинель Никитична достала фотографию. Положила на стол. Тамара Петровна взяла, посмотрела. Долго. Очень долго.
— Это вы, — сказала она спокойно, это не было вопросом.
— Я.
— А это Юра. Молодой. Я у него не видела такую фотографию.
— Он тогда в увольнительной был, — начала Нинель Никитична. — Мы в одном доме жили. Коммуналка на Арбате.
— Знаю, — перебила Тамара Петровна. — Он рассказывал.
— Рассказывал?
— Да, и про вас, Нина, тоже. Про девочку, которую любил и про то, как все глупо вышло.
У Нинель Никитичной перехватило горло.
— Как вышло? Глупо?
Тамара Петровна посмотрела на нее, и взгляд у нее был странный — не злой, не ревнивый. Усталый.
— Так вы так ничего и не узнали?
— Что…не узнала? Он сказал, что у него другая. И уехал.
Тамара Петровна покачала головой. Встала, подошла к окну. Помолчала.
— У него не было другой. Это он придумал. Чтобы вы не ждали.
— Почему?
— Потому что в часть пришел вызов. Его отправляли в Афганистан. Тогда никто не знал, сколько все это продлится. У него был шанс отказаться, маленький, но был, мать же болела сильно, а он- единственный сын. Но он настоял, чтобы отправили. Сказал — раз страна приказывает, надо идти. А вам говорить не стал и своим запретил. Решил — зачем вам жизнь портить. Пусть лучше думает, что я подлец, и забудет. А если вернусь живой, тогда и объясню. Он так рассказывал мне о тех событиях.
Нинель Никитична смотрела на нее и не могла вдохнуть.
— Он вернулся через три года, — продолжала Тамара Петровна. — Весь переломанный, с контузией. Приехал домой, узнал, что фотографию вам родители передали, но вы замужем. Он даже к вашему дому приезжал, посмотреть как вы живете с мужем, рассказывал мне, что в окна ваши смотрел. Убедился, что у вас все хорошо и не стал подходить. Вернулся сюда, в Нижний, устроился на завод, но не смог там работать, вернулся на службу. А я с ним в госпитале познакомилась, тогда я там работала. Он и после того, как вас увидел, ко мне пришел, поговорить, так и началось у нас с ним.
В кухне повисла тишина.
— Нина, вы знаете, он вас всю жизнь любил, — продолжила Тамара Петровна. — Я знала. Я не ревновала. Потому что он был хорошим мужем. Но в глазах… иногда я видела. Он смотрел куда-то мимо. И я знала — это он туда смотрит, в то лето, на вас.
Нинель Никитична сидела не двигаясь. Слезы текли по щекам и падали на скатерть.
— Он просил меня, — Тамара Петровна вдруг повернулась. — Если с ним что случится, найти вас. Передать. Он письмо написал. Его уж год нет, а я все никак не собралась заняться этим, да и как мне вас искать, я даже вашей фамилии не знаю.
Она вышла из кухни и вернулась через минуту с конвертом. Простым, почтовым, без марки. На конверте надпись: «Нине». Нинель Никитична взяла конверт. Пальцы дрожали.
— Это вам. Я не читала, правда, — сказала Тамара Петровна.
Нинель Никитична вышла на улицу и села на скамейку у подъезда. Октябрь, холодно, листья летят, но она не чувствовала ничего. Она открыла конверт. Внутри был листок в клетку, вырванный из тетради. Крупный, неровный почерк, строчки скачут — видно, писал больной, слабой рукой.
«Нинка, здравствуй. Если ты это читаешь, меня уже нет. А ты есть. И я хочу, чтобы ты знала.
Я тогда не сказал тебе правду. Думал, правильно делаю. А теперь понимаю — глупость сделал. Надо было дать тебе выбор. Может, ты бы и подождала. А может, и нет. Но это был бы твой выбор, не мой.
Я тебя всю жизнь помнил. Твое платье в горох всегда перед глазами и улыбка твоя…Как на кухне у нас чай пили и мать моя ворчала, что шумим. Ты - моя любимая девочка с золотыми косичками.
Фото наше я родителей просил тебе передать, мать писала, что отцу твоему отдала, интересно, хранишь ты его или нет? Но я же видел, что у тебя все хорошо и, честно, очень за тебя порадовался. Это правильно, ты должна была быть счастливой.
Я тоже счастливо прожил. Томе спасибо за это. Она хорошая, добрая. Я ей очень благодарен. Но думал о тебе. Всегда.
Прости меня, Нинка. За тот август. За то, что не написал, не пришел. За то, что испугался. За то, что не верил, что можешь дождаться.
Живи долго. И знай — я тебя всегда… ну ты поняла.
Твой Юрка».
Она сидела, глядя в пустоту, и плакала, сжимая листок в замерзших руках. Плакала по двадцатилетней девчонке, по парню, по годам, в которых могло быть все — и не было ничего.
Зазвонил телефон. Нинель Никитична достала его из сумочки. Дочь. Волнуется, наверное. Она вытерла слезы, убрала письмо в сумку и вызвала такси, скоро поезд. Надо позвонить Лене и как-то объяснить, что она делает в Новгороде.
Поезд тронулся, Нинель стояла в тамбуре и пила чай, она смотрела сквозь темные стекла, но видела только свое отражение. Дочери она ничего говорить не стала, написала сообщение, что гостит у подруги и тут очень плохая связь, завтра позвонит. Жизнь не остановилась, она продолжается. Но теперь в этой жизни появилось что-то еще. Что-то, чего не было раньше. Правда. Неприятная и бесполезная.
Она посмотрела на свое отражение еще раз.
— Дурак ты, Юрка, какой же ты, дурак, — сказала она вслух.
Одна фотография. Одно письмо. И целая жизнь, которая могла бы быть другой.
Понравился рассказ? Подписывайтесь мой на канал: вас ждут обзоры, литературные тесты и истории, от которых сложно оторваться.