Октябрь в этом году выдался на диво погожим.
После утренников и первых заморозков вдруг наступило бабье лето — тёплое, тихое, золотое. Солнце грело почти по-летнему, листья, уже облетевшие, лежали на земле золотым ковром, и воздух стоял такой прозрачный, что, казалось, можно было разглядеть каждый листик на том берегу реки.
Аня наслаждалась этим теплом. Она сидела на крыльце с вязанием — заканчивала тот самый большой плед для заказчицы — и грелась на солнышке. Рядом, в самодельном загоне из сетки, гуляли три её цыплёнка. Они уже подросли, обросли перьями, и теперь важно расхаживали по травке, выискивая червячков.
Ряба (та, что названа в память об украденном), Пеструшка и Комочек. Три пушистых комочка счастья.
Катя прибежала после школы — как всегда, без стука, влетела во двор.
— Тёть Ань! — закричала она ещё с калитки. — Там такое! Там корова!
— Какая корова? — удивилась Аня.
— Соседская! Дяди Колина! Она у вас в огороде!
Аня подскочила, уронив вязание. Бросилась за дом, на огород.
И обомлела.
Огромная пёстрая корова стояла посреди её картофельного поля и методично жевала ботву. Ту самую ботву, которую Аня специально не убирала, потому что бабка учила: «Ботва в земле останется — навозом станет, землю удобрит». А теперь эта ботва исчезала на глазах.
— Ах ты! — Аня схватила первую попавшуюся палку и бросилась к корове. — Пошла вон! Пошла!
Корова подняла голову, посмотрела на неё большими влажными глазами, вздохнула и неторопливо пошла дальше, к соседней грядке с морковкой.
— Стоять! — закричала Аня, размахивая палкой.
Но корова была философом. Её не волновали крики какой-то там женщины. Она знала: люди кричат, но не бьют. А трава вкусная.
— Тёть Ань, я щас! — крикнула Катя и убежала.
Аня осталась одна с коровой. Она попыталась зайти сбоку, хлестнула палкой по боку — корова мотнула головой, но с места не сдвинулась. Тогда Аня зашла спереди, схватила корову за рога и попыталась повернуть её голову в сторону дыры в заборе, откуда она, видимо, и залезла.
Корова фыркнула, тряхнула головой — Аня отлетела в сторону и шлёпнулась прямо в ботву.
Тут подоспела помощь.
Танька с Катей прибежали с другой стороны. Танька, выросшая на ферме, коров не боялась. Она подошла к корове сзади, шлёпнула её по крупу и рявкнула:
— Пошла, кому сказано! Домой!
Корова узнала командный голос, вздохнула покорно и потрусила к забору. Танька подтолкнула её, и корова, проломив остатки хлипкой изгороди, вышла на улицу и неторопливо побрела к своему дому.
Аня сидела на земле, перепачканная, с выбившимся из-под платка пучком волос, и смотрела на разорённый огород.
— Всё сожрала, — сказала она тихо. — Всю морковку. И ботву. И картошку, наверное, потоптала.
— Ничего, — Танька подала ей руку, помогла встать. — Забор починим. А с Кольки я стребую. Его корова — ему и отвечать.
— Да что с него возьмёшь? — горько усмехнулась Аня. — У него самого ни кола ни двора. Одна корова и есть.
— Вот корову и возьмём, — хитро прищурилась Танька. — Шучу. Пойдём к нему, поговорим по-хорошему. А не захочет по-хорошему — по-плохому.
Дядька Коля, владелец коровы-философа, жил через два дома от Ани.
Был он мужиком одиноким, лет шестидесяти, с вечно красным носом и мутными глазами. Когда-то работал трактористом, но списался по пьянке, трактор разбил, работу потерял. Теперь перебивался случайными заработками, держал корову — единственное, что кормило его и его жену, такую же тихую и незаметную, как мышь.
Коля пил. Не каждый день, но регулярно. После получки — обязательно. И после этого его лучше было не трогать — мог и матюгнуться, и замахнуться.
Танька это знала, но не боялась.
— Идём, — сказала она Ане. — Я с ним поговорю. Он меня знает, побаивается.
Они подошли к Колиному дому. Дом был таким же старым, как Анин, только ещё более запущенным — забор покосился, крыша прохудилась, во дворе валялись старые запчасти от трактора.
Корова стояла у сарая и жевала жвачку, глядя на них с философским спокойствием.
— Коля! — крикнула Танька. — Выходи, разговор есть!
Из дома вышел Коля. Был он трезв — это сразу чувствовалось по твёрдому взгляду и отсутствию характерного перегара. Увидел женщин, нахмурился:
— Чего надо?
— Твоя корова наш огород сожрала, — без предисловий сказала Танька. — Забор сломала. Будем разбираться.
Коля посмотрел на корову, на женщин, почесал затылок.
— Как это — сожрала? — спросил он недоверчиво. — Зорька у меня умная, не ходит по чужим огородам.
— А мы тебе говорим — ходит! — Танька ткнула пальцем в сторону Аниного дома. — Вон, весь огород перепортила. Морковку всю выдрала, ботву сожрала, картошку потоптала. Ты забор чинить будешь?
Коля помялся, переступил с ноги на ногу.
— Забор не мой, — сказал он наконец. — Забор Анин. Я не обязан.
— А корова чья? — вступила Аня. — Твоя. Ты за ней смотреть должен. А она ко мне залезла.
— Ну, залезла и залезла, — Коля начал злиться. — Подумаешь, ботвы немного пощипала. Не убудет.
— Не убудет?! — Аня всплеснула руками. — Да я эту морковку с весны растила! Поливала, полола, от жуков спасала! А твоя корова за пять минут всё сожрала!
— Денег нет, — отрезал Коля. — Хоть режьте.
— А мы и не просим денег, — вдруг сказала Танька. — Мы просим забор починить. Ты ж мужик, у тебя руки есть. Возьми доски, прибей — и дело с концом.
Коля задумался. Предложение было разумным. Денег не просят, только работу.
— Ладно, — буркнул он. — Починю. Завтра.
— Смотри, — пригрозила Танька. — Если не починишь — я участковому скажу. А он знаешь, что с такими, как ты, делает?
— Ладно, ладно, — Коля махнул рукой и ушёл в дом.
Женщины пошли обратно.
— Поверила? — спросила Аня.
— Ни капли, — усмехнулась Танька. — Завтра напьётся и забудет. Самим чинить придётся.
— А чего тогда ходили?
— Чтоб знал: мы не молчим. Чтоб боялся. А там видно будет.
Вечером Аня сидела на кухне и перебирала остатки урожая.
Картошка, которую потоптала корова, частью была раздавлена, частью вылезла из земли и теперь лежала, подгнивая. Морковки почти не осталось — корова сожрала всё подчистую, только ботву обгрызенную оставила.
— Всё, — сказала Аня вслух. — Нет морковки в этом году. И картошки меньше будет.
Цыплята возились в коробке, не подозревая о человеческих горестях. Аня посмотрела на них, вздохнула и пошла закрывать кур на ночь.
Заодно проверила забор. Дыра была приличная — корова проломила две доски и раздвинула сетку. Если не починить, завтра может прийти опять. Или свиньи соседские. Или козы.
Аня вздохнула и пошла искать инструменты. Бабкин молоток, гвозди — всё было, спасибо бабушке. Досок не было.
— Пётр Ильич! — осенило Аню. — У него есть.
Она побежала к Петру Ильичу.
Старик сидел на крыльце, курил трубку, смотрел на закат.
— Пётр Ильич, — запыхавшись, сказала Аня. — У вас доски есть? Немного. Забор починить.
— А что с забором? — удивился он.
— Корова Колина залезла, всё перепортила. Коля обещал починить, но я ему не верю.
— И правильно, — усмехнулся Пётр Ильич. — Коля — мужик хороший, но пьющий. Пока проспится — зима пройдёт. Пойдём, посмотрим.
Он пошёл с Аней к её дому, осмотрел дыру, покачал головой:
— Доски нужны. Есть у меня, не новые, но крепкие. Завтра утром приду, помогу.
— Спасибо, Пётр Ильич. Я заплачу.
— Не надо, — отмахнулся он. — Старым людям помогать — богоугодное дело. А ты мне носки связала, помнишь? Тёплые, шерстяные. Я их теперь каждую ночь ношу. Спасибо тебе.
Аня улыбнулась. Маленькая радость согрела душу.
Утром Пётр Ильич пришёл с досками и инструментом.
Работали вдвоём: он прибивал, Аня подавала. Через час дыра была заделана на совесть — даже крепче, чем было.
— Теперь не пролезет, — довольно сказал старик, убирая молоток. — А если и пролезет — пусть тогда Коля новый забор ставит.
— Спасибо вам, Пётр Ильич.
— Не за что. Ты вот что, Аня. Ты с Колей не ссорься. Он мужик безвредный, просто пьющий. Жена у него больная, денег нет, лечить нечем. Вот он и заливает горе. А корова — единственная кормилица. Если б не она — пропали бы.
— А чего он за ней не смотрит? — спросила Аня.
— А как за ней смотреть? Забор у него тоже дырявый, вечно латает, да руки не доходят. А корова умная, она всегда там, где трава вкуснее. У тебя вон ботва какая сочная — как устоять?
Аня задумалась. Злость на Колю потихоньку проходила, сменяясь жалостью. Тяжело человеку, когда всё валится из рук.
— Ладно, — сказала она. — Пусть живёт. Но забор пусть свой чинит.
— Не заставишь, — вздохнул Пётр Ильич. — Разве что самому сходить, помочь. Да времени нет.
— Я схожу, — вдруг решила Аня. — Поговорю с ним по-человечески. Может, дойдёт.
— Ну, сходи, — кивнул старик. — Хуже не будет.
К вечеру Аня снова пошла к Коле.
На этот раз он был пьян. Сидел на крыльце, держал в руках поллитровку и смотрел в одну точку.
— Коля, — позвала Аня, остановившись у калитки.
Он поднял мутные глаза, долго узнавал, потом махнул рукой:
— А, соседка. Заходи, если не брезгуешь.
Аня зашла. Села на лавку рядом, не глядя на бутылку.
— Коля, я не ругаться пришла. Поговорить.
— О чём говорить? — он усмехнулся. — О том, что корова моя дура? Так я знаю. Накажу.
— Не надо наказывать. Она не виновата. Забор у тебя дырявый — вот и ходит, где хочет.
Коля молчал, смотрел в землю.
— Я забор свой починила, — продолжила Аня. — Пётр Ильич помог. А ты свой почини, чтоб корова больше не лазила.
— Нет досок, — буркнул Коля. — Денег нет.
— А у меня есть. Немного. Я куплю, ты прибьёшь.
Коля поднял на неё глаза. В них было удивление.
— Ты чего? — спросил он. — Я ж тебе огород перепортил, а ты мне помогать?
— А что ж теперь, воевать? — пожала плечами Аня. — Ты не злой, ты несчастный. Я вижу. Жена болеет, денег нет, руки опускаются. Я сама такая. Если мы друг друга жрать начнём — кто ж нам поможет?
Коля долго молчал. Потом отставил бутылку в сторону.
— Не пью сегодня больше, — сказал он. — Хватит. Завтра пойду, досок поищу. Или ты купи, я отдам. Как-нибудь.
— Отдашь, — кивнула Аня. — Не спеши.
Она встала, пошла к калитке. На пороге обернулась:
— Коль, а жену чего не лечите? В больницу не возите?
— Возил, — вздохнул он. — Сказали, операция нужна, дорогая. А где взять? Корова одна, да и та старая.
— А дочь? У вас же дочь в городе?
— Дочке не до нас, — махнул рукой Коля. — У неё своя жизнь. Иногда звонит, денег шлёт, по пятьсот рублей. На лекарства хватает, а на операцию нет.
Аня вздохнула и пошла домой.
На душе было тяжело. Чужая боль отзывалась в ней своей.
Вечером пришла Танька — узнать, как прошёл разговор.
— Ну что? — спросила она с порога. — Починит?
— Обещал, — ответила Аня. — Я ему досок купить обещала.
Танька выпучила глаза:
— Ты чего? Он тебе огород перепортил, а ты ему доски покупать?
— А что делать? — вздохнула Аня. — Если я с ним поссорюсь, он вообще пить начнёт, корова с голоду подохнет, жена умрёт. А я потом с этим живи.
— Добрая ты, Аня, — покачала головой Танька. — Я б на твоём месте...
— А что бы ты сделала?
Танька задумалась. Потом махнула рукой:
— Не знаю. Наверное, тоже помогла бы. Только сдачи бы с него спросила.
— А я и спрошу, — улыбнулась Аня. — Пусть забор чинит. И свой, и мой. Это и будет сдача.
— Ну-ну, — хмыкнула Танька. — Гляди, чтоб он тебе всю деревню не привёл на ремонт. «Аня добрая, Аня поможет».
— Не приведёт, — уверенно сказала Аня. — Не тот человек.
Они сидели на кухне, пили чай с мёдом (Танька принесла — у неё свои знакомые пасечники). Цыплята возились в ящике, подросшие, уже почти курочки.
— Слушай, — вдруг сказала Танька. — А я ведь к тебе не просто так. Дело есть.
— Какое?
— Тут такое... — Танька замялась. — В общем, Виктор мой объявился. Приходил вчера, просился обратно.
Аня напряглась:
— И ты?
— Не пустила, — твёрдо сказала Танька. — Сказала: иди, откуда пришёл. А он... Он про тебя спрашивал.
— Про меня? — удивилась Аня.
— Спрашивал, как ты, одна ли, не вышла ли замуж. Я сказала: не твоё дело. А он... Он странный был. Не пьяный, а так... злой какой-то. Сказал, что ты ему должна.
— Я ему должна? — Аня даже привстала. — За что?
— За то, что он из-за тебя без дома остался. Мол, если б ты его не соблазняла, он бы и не ушёл.
— Тань, да ты же знаешь! — всплеснула руками Аня. — Я его не соблазняла!
— Знаю, — кивнула Танька. — А он не знает. Вернее, знает, но врёт. Сам себя убедил, что ты виновата. Такие люди, Аня, опасные. Они в своей правде живут, их не переубедишь.
— Что же делать?
— Осторожней быть. И дверь на засов закрывать. А лучше — собаку завести. Я серьёзно.
— Заведу, — пообещала Аня. — Как только деньги будут.
— Деньги будут, — вздохнула Танька. — А Виктор — он и есть Виктор. Не успокоится, пока чего не сделает.
Той ночью Аня не спала.
Лежала, прислушивалась к каждому шороху. За окном шумел ветер, скрипела старая яблоня где-то далеко, в сенях возились цыплята.
Около двух часов ночи она услышала шаги.
Кто-то ходил вокруг дома. Медленно, осторожно, стараясь не шуметь. То приближался, то удалялся.
Аня замерла, прижалась к стене. Сердце колотилось где-то в горле.
Шаги остановились у окна. Аня видела тень — мужскую, широкоплечую. Человек стоял и смотрел в окно. Хорошо, что занавески задёрнуты.
Потом шаги стали удаляться. Стукнула калитка — и тишина.
Аня долго не могла уснуть. Всё думала: Виктор? Или кто-то другой? Лесники? Или просто пьяный прохожий?
Утром она вышла во двор и всё поняла.
На двери сарая, где жили цыплята, была свежая царапина. Кто-то пытался открыть, но не смог — замок был крепкий.
Аня похолодела. Цыплята. Опять цыплята.
Она открыла сарай — слава богу, все живы. Ряба, Пеструшка и Комочек пищали, требовали еды. Аня пересчитала — все трое на месте.
Но страх остался. Кто-то приходил за ними. За её маленькими жёлтыми комочками счастья.
Аня позвонила Егорову.
Тот приехал через час, осмотрел следы, покачал головой:
— Те же, что и раньше? Или другие?
— Не знаю, — Аня развела руками. — Я не видела. Только тень.
— Мужская?
— Да.
— Рост?
— Высокий. Плечи широкие.
Егоров задумался:
— На Виктора похоже. Он высокий. И плечистый. Давно его Танька выгнала?
— Недели две.
— Мог и озлобиться. Я с ним поговорю.
— А если не он?
— Тогда искать будем. — Егоров вздохнул. — Анна Алексеевна, я серьёзно: заводите собаку. Или хоть кота большого. Чтоб шумел, если чужой придёт.
— Заведу, — пообещала Аня. — Обязательно.
Через два дня Коля сдержал слово.
Он пришёл трезвый, с инструментом, и молча принялся чинить свой забор. Аня видела из окна, как он возится, прибивает доски, подтягивает проволоку.
К вечеру забор был готов. Не ахти какой, но дыры не было.
Коля постучал к Ане.
— Принимай работу, — сказал он хмуро.
— Спасибо, Коль, — улыбнулась Аня. — Заходи, чай попьёшь?
— Не, — отмахнулся он. — Жена ждёт. Я ей сегодня суп сварил. Сам. В первый раз за двадцать лет.
— Молодец, — искренне сказала Аня. — А доски? Я ж обещала купить.
— Не надо, — он покачал головой. — Нашёл у Петра Ильича, старые, но крепкие. Он дал бесплатно. Сказал: «Аня просила помочь». Вот я и помог.
— Передайте Петру Ильичу спасибо.
— Передам. — Коля помялся, переступил с ноги на ногу. — А ты... Ты заходи, если что. Я хоть и пью, но для дела — всегда помогу. Чинить там что, копать. Ты не стесняйся.
— Спасибо, Коля, — растрогалась Аня.
Он ушёл. Аня смотрела ему вслед и думала: вот так, потихоньку, люди меняются. Если к ним по-человечески.
Цыплята росли не по дням, а по часам.
К середине октября они уже стали почти взрослыми курами — Ряба и Пеструшка покрылись пёстрыми перьями, Комочек вымахал в крупного петушка с ярко-красным гребнем.
— Петух, — определила Танька. — Точно петух. Будешь с петухом — будут яйца оплодотворённые, цыплята выводить сможешь.
— Мне бы просто яйца, — вздохнула Аня. — На еду.
— Будут и на еду, — успокоила Танька. — Куры без петуха несутся, просто цыплят не будет. А с петухом — порядок, иерархия.
Комочек уже пробовал голос — по утрам силился кукарекать, но получалось пока смешно, по-молодому, срываясь на писк.
Аня перевела кур из сеней в курятник — тот самый, что после чумы продезинфицировали, побелили, проветрили. Куры обживались на новом месте, копались в подстилке, что-то клевали.
Жизнь налаживалась.
В субботу вечером к Ане пришли гости.
Танька с Катей, Пётр Ильич, даже Коля заглянул — трезвый, принёс банку мёда от своей жены. Собрались на кухне, пили чай, разговаривали.
— Хорошо у тебя, Аня, — сказал Пётр Ильич, оглядывая чисто прибранную кухню. — Уютно.
— Бабушка научила, — улыбнулась Аня. — Она говорила: в доме должно быть чисто, тогда и на душе чисто.
— Правильно говорила, — кивнул старик. — Царствие ей небесное.
— А у нас куры новые! — похвасталась Катя. — Три штуки! И петух есть! Он утром кукарекает, только смешно пока.
Все засмеялись.
— Вырастет — научится, — сказал Коля. — У меня тоже петух был, так орал — за версту слышно.
— А где он? — спросила Катя.
— Съели, — вздохнул Коля. — В прошлом году. Старый стал, жёсткий. Но суп хороший получился.
Катя поморщилась, но промолчала.
— Коль, а как жена твоя? — спросила Танька.
— Получше, — оживился он. — Я её в больницу свозил, в район. Лекарства выписали, новые. Дорогие, конечно, но я корову не продал, обошлись пока. А весной, может, и операцию сделаем, если накопим.
— Накопите, — поддержала Аня. — Я помогу, чем смогу. Вязанием там, или деньгами, если будут.
— Спасибо, — растроганно сказал Коля. — Век не забуду.
Сидели допоздна. Разговаривали о жизни, о детях, о погоде. Цыплята возились в курятнике, Комочек пытался кукарекать, но срывался на писк.
Аня смотрела на этих людей, собравшихся за её столом, и чувствовала, как тепло разливается по груди.
Свои. Родные. Почти семья.
Утром в воскресенье Аня проснулась от громкого, уверенного кукареканья.
Она подскочила, не понимая, где находится. Потом вспомнила: куры, петух.
Выглянула в окно. Комочек стоял на заборе, вытянув шею, и орал во всё горло. Получалось уже почти по-взрослому — громко, заливисто, с чувством.
Аня улыбнулась и пошла кормить кур.
В курятнике её ждал сюрприз.
В гнезде, в сене, лежало яйцо. Маленькое, чуть меньше обычного, но настоящее, куриное, ещё тёплое.
— Ряба! — догадалась Аня. — Твоя работа?
Ряба сидела в гнезде и важно поглядывала на хозяйку. Мол, да, я, не сомневайся.
Аня взяла яйцо, подержала в ладони. Первое яйцо после чумы. Первая победа.
Она сбегала за Катей. Та примчалась, запыхавшись, увидела яйцо и захлопала в ладоши:
— Ура! Яйцо! Настоящее!
— Настоящее, — улыбнулась Аня. — Твоё. Ты же обещала собирать.
— Моё? — Катя не верила своему счастью.
— Твоё. Бери, неси маме, показывай.
Катя схватила яйцо и убежала. Аня смотрела ей вслед и чувствовала, как на душе легко и радостно.
Маленькое яйцо. А сколько в нём надежды.
В понедельник у колодца Аню встретила баба Нюра.
— Аня! — закричала она издалека. — Ты слышала? У Коли корова отелилась!
— Как отелилась? — удивилась Аня. — У него же старая корова.
— Старая-то старая, а телёночка принесла! Ночью! Коля бегал, Петра Ильича будил, принимали вместе. Говорят, бычок, здоровый, чёрненький. Теперь у Коли две коровы будет!
Аня обрадовалась. За Колю, за его жену, за то, что жизнь налаживается.
Вечером сходила к Коле — поздравить.
Коля сиял. Во дворе, в загоне, рядом с большой коровой прыгал чёрный телёнок на длинных, ещё нетвёрдых ногах.
— Зорька наша, — показывал Коля. — Старая, а молодец. Теперь молока больше будет, и мясо, если вырастет. А может, и коровой оставим, если повезёт.
— Поздравляю, Коля, — от души сказала Аня. — Хорошее дело.
— Спасибо, — он посмотрел на неё. — Это ты меня тогда вразумила. Если б не ты, я бы дальше пил и ничего бы не делал. А ты пришла, поговорила по-человечески, доски предлагала... Я задумался. И жена сказала: «Коля, кончай пить, видишь, люди к нам по-доброму, а ты...» Вот и кончил. Третью неделю сухой.
— Молодец, Коля. Держись.
— Буду держаться. Теперь есть для кого. — Он кивнул на телёнка. — Вот, кормилец растёт.
Аня пошла домой, и на душе у неё было светло.
Чужая корова принесла не только убытки, но и новую жизнь. И новую надежду.
Вечером Аня сидела на крыльце.
Куры уже спали, Комочек изредка ворочался на насесте и бормотал что-то петушиное во сне. В доме было тепло, пахло пирогами — Аня испекла с яблоками, последними, что остались от осени.
Пришла Катя. Села рядом, прижалась к плечу.
— Тёть Ань, — сказала она. — А вы знаете, я вас люблю.
— Я тебя тоже, Катенька.
— Вы как мама вторая. Только добрее. Мама иногда ругается, а вы никогда.
— Мама ругается, потому что любит и боится за тебя, — объяснила Аня. — Она одна вас троих тянет, тяжело ей.
— Я знаю, — вздохнула Катя. — Я помогаю, чем могу. И вам помогаю. Мы же теперь семья, да?
— Семья, — улыбнулась Аня и обняла девочку.
За околицей садилось солнце. Красное, большое, оно уходило за лес, окрашивая небо в багровые тона.
Скоро зима. А там и весна. А там и новое лето.
Жизнь продолжается.
В понедельник утром Аня встала рано.
Накормила кур, собрала яйца — уже два, Пеструшка тоже начала нестись. Заглянула в загон к цыплятам (теперь уже почти взрослым), погладила Комочка по гребешку.
Потом пошла на колодец. Коромысло привычно легло на плечо, вёдра покачивались в такт шагам.
У колодца встретила Таньку. Та сияла.
— Аня! — крикнула она. — Ты слышала? Витьку моего в район увезли. За драку. Вчера в сельмаге подрался с кем-то, тот заявление написал. Теперь сидит, разбираются.
— Надолго? — спросила Аня.
— Месяца на три, говорят. А может, и больше. — Танька перекрестилась. — Слава тебе Господи. Хоть вздохну спокойно.
— Рада за тебя, — улыбнулась Аня.
— И я за тебя рада, — ответила Танька. — Ты вон какая стала — своя, родная. А помнишь, как мы с тобой начинали? С картошки, с Виктора этого?
— Помню, — кивнула Аня. — Страшно было.
— А теперь?
— А теперь ничего. Живём.
Они пошли обратно вместе, неся вёдра на коромыслах. Вода чуть плескалась, но не расплёскивалась — лежала ровно, послушно.
Солнце поднималось выше, разгоняя утренний туман. День обещал быть тёплым, по-осеннему ласковым.
Снежный ком катился дальше. Но теперь Аня знала: она не одна. И с этим можно было жить.
А куры неслись. Два яйца в день — немного, но на жизнь хватало. А весной будет больше.
Главное — верить. И не сдаваться.
(Продолжение следует...)