Август в этом году стоял сухой и звонкий, как натянутая струна.
Анна сидела на крыльце своего дома и смотрела, как пыль оседает на придорожной полыни. Ей было двадцать восемь. В городе такой возраст считают расцветом, а в деревне Старый Ключ — уже перестарком, почти вековухой. Мать умерла, когда Аня была подростком, отец спился и уехал на Север еще до армии, а бабку, поднявшую её на ноги, схоронила прошлой осенью.
Остался дом. Старый, покосившийся, но свой.
— Ань, ты бы хоть калитку подкрасила, — раздалось с другой стороны плетня.
Соседка тётя Зина, полная женщина с вечно влажными от стирки руками, перевешивала половик через забор. Половик был старый, с вытертым узором, и хлопал по штакетнику, как подбитая птица.
— Здравствуйте, Зинаида Степановна, — Аня встала, отряхивая юбку. — Подкрашу. Вот управлюсь с картошкой, так и подкрашу.
— С картошкой! — фыркнула тётя Зина. — Глянь на небо. Дожди зарядят со следующей недели. У тебя крыша вон в сарае течёт, печь дымит, а ты «картошка». Замуж тебе надо, Аня. Одна ты пропадёшь.
Аня промолчала. Разговор про замужество возникал каждый раз, как они встречались у плетня.
— Мужики нынче пошли… — начала было соседка, но Аня мягко перебила:
— Степановна, а письма мне случайно нет? Я третьего дня на почту заходила, Марья Ивановна сказала, что перевод должен прийти.
Тётя Зина оживилась. Новости она любила больше, чем обсуждение замужества.
— Перевод? Это откель же? Неужто отец объявился?
— Нет. — Аня мотнула головой. — Заказ. Я вязание на заказ через интернет продаю. Шапки, носки там… Одна женщина из города партию заказала. Платок ажурный. Деньги перевела.
— Через ин-тер-нет, — по слогам повторила тётя Зина с таким видом, будто Аня сказала «через шаманский бубен». — Ох, Анька, гляди, обманут. Вон по телеку говорят, разводят всех.
— Не обманут, — улыбнулась Аня. — Бабушка меня учила: семь раз отмерь. Я и меряю. Так нет письма?
— Нету. Пусто.
Аня кивнула и вернулась на крыльцо. Солнце припекало затылок, пахло увядающими ноготками и нагретой за день древесиной.
Она достала из кармана старенький смартфон с разбитым экраном. Включила мобильный интернет. Деньги должны были прийти ещё вчера. Сумма там была смешная — всего три тысячи рублей. Но для Ани это был почти праздник. На эти деньги она планировала купить стекло для керосиновой лампы (свет отключали регулярно), мешок сахара и новую пряжу. Старая уже заканчивалась, а зима в Сибири долгая. Без работы сидеть нельзя.
Соцсеть писала, что новых сообщений нет. Аня тяжело вздохнула.
Внутри дома было чисто, но бедно. Бабка Агафья всю жизнь копила на «чёрный день», но чёрный день наступил быстрее, чем она успела отложить. Две тысячи, что остались от похорон, Аня потратила на уголь и ремонт печки. Трубу чистил дядька Петя, однорукий мастер на все руки. Взял недорого, но работать после него пришлось переделывать — сажа всё равно сыпалась на пол.
Аня зашла в горницу, достала с полки начатый шарф. Спицы застучали. Нитка была синяя, как вечернее небо, и мягко ложилась под пальцы. Этот ритм успокаивал. Думать о плохом не хотелось, но мысли лезли сами.
Три тысячи — это не просто деньги. Это подтверждение того, что она не зря сидит ночами, не зря портит глаза. Что она что-то умеет. Что она кому-то нужна со своим вязанием.
За окном затарахтел мотор. Аня выглянула. По улице, поднимая пыль, ехал старый «Москвич» соседа Николая. Он вёз из леса хворост. Машина чихала и дёргалась, но ехала. Аня проводила её взглядом.
«У Кольки хоть машина есть. А у меня только руки».
Она снова уткнулась в вязание. Время тянулось медленно, как тот самый синий шарф.
Ближе к вечеру резко потемнело. Солнце ушло за огромную тучу, надвинувшуюся со стороны болота. Ветер стих, наступила та особенная тишина, которая бывает перед дождём.
Аня вышла на крыльцо. Туча была тёмно-фиолетовой, почти чёрной, и закрывала полнеба.
— Ну вот, — сказала она вслух. — А я картошку не докопала.
Картошка у Ани росла на дальнем поле, за оврагом. Место там было низкое, сырое, но бабка всегда сажала именно там, потому что свой надел возле дома когда-то отдали под ферму, а ферма сгорела. Переоформить землю при жизни так и не успели. Аня писала запросы в сельсовет, но ответ всегда был один: ждите.
Картошку надо было копать завтра, в субботу. Но если пойдёт дождь, земля размокнет, и корнеплоды сгниют на корню. Картошка — это вся зима. Без картошки — голод.
Аня заметалась. Одна она не успеет. Поле большое, вёдер на двадцать. Нанять трактор — денег нет, просить людей — совестно. Она и так всем должна: Петру за трубу, тёте Зине за молоко, почтальонше за конверты.
Первый холодный ветер ударил в лицо.
И тут в кармане завибрировал телефон.
Аня выхватила его, чуть не выронив. Экран горел уведомлением. Пришло смс.
«Уважаемая А. А. Смирнова! На Ваш счёт зачислен перевод в сумме 3000 (Три тысячи) рублей 00 копеек.»
Аня выдохнула так, будто всё это время не дышала. Успела! Есть деньги. Можно заказывать транспорт, можно нанять соседских пацанов помочь с картошкой. Жизнь налаживается.
Она быстро набрала сообщение своему постоянному заказчику: «Спасибо! Получила. В понедельник вышлю платок почтой».
Человек по ту сторону экрана ответил смайликом.
Аня улыбнулась и посмотрела на тучу. Теперь туча не казалась такой страшной. Успеет. Нанять Кольку с «Москвичом», заплатить ему триста рублей, и они мигом перевезут мешки.
Она набрала номер Николая.
— Алё, Коль, привет. Это Аня с третьей линии. Слушай, завтра с утра нужна помощь. Картошку копать и перевезти. Я заплачу. Сколько скажешь.
В трубке кашлянули, потом раздался скрипучий голос Коли:
— Ань, завтра не смогу. Завтра я в район еду. У меня там запчасти на разборке. Беда у меня, понимаешь? Мост стучит, разобрать надо, пока совсем не развалился.
— Коль, ну хоть на пару часов? — взмолилась Аня. — Дождь же будет.
— Дождь переждешь. А без машины я зимой сяду. Не могу, извиняй.
Трубка дала отбой.
Аня постояла минуту, глядя на потухший экран. Первая радость от денег померкла. Три тысячи — это, конечно, хорошо, но машину в деревне нанять больше не у кого. Трактор есть у фермера Семёна, но он дерёт втридорога, а мужики, у кого есть лошади, теперь все в лесу, валят деловой лес, пока погода стоит.
Она перебрала в уме всех, кого знала. Бесполезно. Оставался только один вариант — просить тётю Зину и её зятя Виктора. Но Виктор пил. Если он выпьет, толку от него не будет, а если не выпьет, то начнёт приставать. Прошлой весной он уже подкатывал к Ане, когда был трезвый, говорил, что жена его не понимает, а она красивая. Аня тогда ушла, хлопнув калиткой, и месяц ходила другой дорогой.
Но картошка…
Аня решилась. Лучше отбиваться от пьяных ухаживаний, чем сидеть зимой без еды.
Она накинула кофту и пошла к тёте Зине.
У тёти Зины во дворе горел свет. Большая лампа под навесом освещала стол, за которым сидел Виктор. Он действительно был трезв. Перед ним стояла кружка с молоком и лежала горка свежего хлеба, намазанного маслом. Зинаида Степановна суетилась вокруг, подкладывая ему еду.
— Мать, ну хватит, — отмахивался Виктор. — Я же не поросёнок.
— Ешь, ешь. Ты на работе целый день, сил нет.
Аня кашлянула у калитки.
— Ой, Аня! — тётя Зина всплеснула руками. — Заходи, раз пришла. А мы ужинаем.
Виктор поднял голову. У него были мутноватые глаза, но сегодня они смотрели ясно, без обычного маслянистого блеска. Увидев Аню, он усмехнулся:
— А, соседка. Проходи, раз пришла. Молока налить?
— Здравствуйте, — Аня вошла, стараясь держаться ближе к тёте Зине. — Я по делу.
— По какому ещё делу? — насторожилась соседка.
— Завтра картошку копать надо. Дождь обещают. Мне помощь нужна. Я заплачу. Виктор, может, поможешь?
Виктор отхлебнул молока, вытер губы тыльной стороной ладони. Посмотрел на Аню долгим взглядом.
— Сколько заплатишь?
— Сколько скажешь. Пятьсот рублей?
— За день? — Виктор скривился. — Ань, ты цену знаешь? На вывозке леса я за полдня тысячу получаю. А тут спину гнуть в твоём огороде.
— Лес скоро кончится, — резко ответила Аня. — А картошка есть всегда. Помоги, Виктор. Больше некого просить.
Тётя Зина засуетилась ещё больше, забегала глазами с Ани на зятя и обратно.
— Вить, сходи, а? Чего тебе стоит? Девка одна мается. Бабка её, Агафья, мне в своё время помогала, когда ты с Таней поженились. Помнишь, я болела, так она корову доила?
— Не помню, — буркнул Виктор. — Ладно, уговорила. Только не пятьсот, а тысячу. И с утра, пока не жарко. И чтобы обед был.
Аня сглотнула. Тысяча — это треть всех её денег. Но картошка важнее.
— Договорились. В семь утра.
— Давай.
Аня кивнула и быстро вышла за калитку. На душе было муторно. С одной стороны, помощь есть. С другой — она только что впустила этого мужика в свою жизнь. А если он опять начнёт?
«Обойдусь. Деньги возьмёт и уйдёт», — успокаивала она себя, шагая по тёмной улице.
Туча уже накрыла всё небо. Стало совсем темно. Ни звёзд, ни месяца. Только далёкий свет в окнах редких домов.
Аня вернулась домой, заперла дверь на щеколду и легла на кровать, не раздеваясь. Надо было рано вставать. Она смотрела в потолок, где трещина тянулась от печки до стены, и думала о том, что скоро придётся белить. И крышу латать. И печь перекладывать.
Спать не хотелось. В голову лезли мысли об отце, который бросил их, когда она была мелкой. О матери, которая работала дояркой и умерла от пневмонии, потому что не долечила простуду, всё бегала на ферму. О бабушке, которая говорила: «Держись, Аня, за землю. Земля не обманет».
Земля не обманула. А люди обманывали. Часто.
Под утро Аня всё же задремала. Снилось ей что-то тревожное, серое, с запахом гари.
Утро субботы... Будильник заорал в шесть.
Аня вскочила, как ошпаренная. За окном было серо, но дождь пока не начинался. Небо висело низко, тяжёлое, готовое рухнуть в любую минуту.
Она быстро умылась ледяной водой из рукомойника, натянула старые джинсы, резиновые сапоги, кофту с длинным рукавом. На кухне поставила чайник на газовый баллон. Пока закипало, собрала мешки — старые, бабкины, из-под сахара, латаные-перелатаные.
Ровно в семь за калиткой раздался кашель и тяжёлые шаги.
— Эй, хозяйка! Принимай работника!
Виктор стоял с лопатой и ведром. Выглядел он бодро, но глаза всё равно бегали по сторонам, ощупывая двор, крыльцо, саму Аню.
— Заходи, — коротко бросила Аня. — Чай будешь?
— А что, наливочка есть? — хохотнул он, проходя во двор.
— Только чай.
— Ну давай чай. Не балуй ты, Аня. Строгая больно. Оттого и одна.
Аня промолчала, наливая ему кипяток в большую кружку с отбитой ручкой. Виктор пил чай, громко хлюпая, и не сводил с неё глаз. Аня старалась не смотреть в его сторону, перебирала мешки, проверяла, не дырявые ли.
— Ну, погнали, — сказал он, допив. — Показывай своё поле.
До поля шли через овраг. Трава по пояс, мокрая от росы, хлестала по ногам. Аня шла впереди, Виктор сзади. Он сопел, изредка крякал.
— Тяжело тебе, Ань. Одна ты. А мужика нет.
— Справляюсь.
— Вижу, как справляешься. Крыша у тебя вон дырявая, забор покосился. Дрова пилить некому.
— Куплю.
— На что купишь? — не унимался он. — Ты же без работы сидишь.
— Я вяжу. Продаю.
— Вяжешь? — Виктор засмеялся. — Ну да, спицами на зиму заработаешь. Это же копейки.
Аня резко остановилась и обернулась:
— Виктор, я тебя наняла картошку копать, а не жизнь меня учить. Понял?
Он опешил, даже отступил на шаг. Потом осклабился:
— Понял, понял. Молчу. Командуй, начальник.
Поле было большое, соток восемь. Ботва уже пожухла, лежала на земле тёмными плетьми. Аня разбила участок на рядки:
— Ты копаешь с этого края, я с этого. Мешки в центр. Потом перетащим к дороге. Там твой уазик?
— Мой. У дороги стоит.
— Хорошо.
Они начали работать. Аня любила копать картошку. В этом был какой-то древний, правильный ритм: лопата в землю, нажать, вывернуть, руками выбрать клубни, бросить в ведро, потом в мешок. Земля пахла прелью и червями. Руки быстро перепачкались, но Аня не замечала.
Она работала быстро, ловко, по-крестьянски. Бабка научила. Через час спина заныла, но Аня не останавливалась. Вон уже сколько мешков! Надо успеть до дождя.
Виктор работал медленно, часто останавливался, курил, смотрел по сторонам. Но в целом справлялся. К обеду было выкопано больше половины.
— Ань, давай перекур, — крикнул он.
— Давай, — согласилась она, понимая, что и сама выдохлась.
Они сели на мешки. Виктор достал сигарету, закурил. Аня пила воду из пластиковой бутылки.
— Красивая ты, — вдруг сказал Виктор. — Глаза у тебя синие, как васильки. И волосы длинные. Зачем ты их в пучок прячешь?
Аня напряглась.
— Не начинай, Вить.
— Чего не начинать? — он придвинулся ближе. — Я же по-человечески. Ты одна, я… ну, в общем, Танька моя совсем бабой стала, толстая, крикливая. А ты…
— А ты иди, — резко сказала Аня, вставая. — Иди к жене. Или работать давай. Я не для того тебе тысячу плачу, чтобы ты тут комплименты разводил.
Виктор обиженно сплюнул:
— Гордая. Ну-ну.
Он встал, взял лопату, но работа пошла ещё хуже. Он явно злился.
К трём часам дня закончили. Двадцать три мешка картошки лежали у дороги, возле старого, облезлого уазика Виктора.
— Грузим, — скомандовала Аня.
Грузили молча. Мешки тяжёлые, по ведру с лишним. Аня надрывалась, но терпела. Виктор кряхтел, но помогал. Наконец, все мешки были в кузове.
— Домой? — спросил он.
— Домой.
Уазик завёлся не сразу, чихал, но поехал. Аня сидела в кабине, прижавшись к дверце, подальше от Виктора. Он вёл машину и косился на неё.
— Слушай, Ань, ты не думай, я нормальный мужик. Просто жизнь тяжёлая. А ты…
— Вить, не надо, — устало сказала Аня. — Сейчас разгрузим, я тебе деньги отдам, и разойдёмся.
Он дёрнул плечом, но промолчал.
Во дворе разгружались уже в сумерках. Туча нависала так низко, что, казалось, до неё можно допрыгнуть. Воздух стал тяжёлым, влажным.
— Заноси в подпол, — велела Аня.
Подпол — это люк в полу кухни, под ним темнота и холод. Аня спустилась первой, принимала мешки, Виктор подавал сверху. Руки у него были грубые, мозолистые, и когда он передавал мешок, случайно коснулся её груди. Аня отдёрнулась, но ничего не сказала. Мало ли, случайно.
Последний мешок уложили. Аня вылезла из подпола, отряхнулась. В доме было темно, только маленькая лампочка над столом горела тусклым светом.
— Держи, — она протянула Виктору тысячу рублей. Смятую купюру, последнюю из трёх.
Он взял деньги, не глядя сунул в карман, и вдруг шагнул к ней.
— Ань…
— Спасибо, Вить. Иди. Таня заждалась.
Она хотела отступить, но он схватил её за руку.
— Пусти, — тихо сказала Аня.
— А если не пущу?
— Пусти, кому говорят!
Она вырвала руку и отскочила к печке. Виктор стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё. В глазах у него было что-то тёмное, злое.
— Ладно, — сказал он. — Я пошёл. Но ты запомни: не всегда будешь такой гордой.
Он вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась известка.
Аня стояла, прижав руки к груди, и слушала, как затарахтел уазик и уехал. Потом медленно сползла по стенке на пол.
В голове было пусто. Только одно слово билось: «пронесло».
Ночью пошёл дождь.
Не ливень, а ровный, тяжёлый, осенний дождь. Он барабанил по крыше, стучал в окно, заливал водосточные трубы. Аня лежала на кровати, укрывшись старым одеялом, и слушала эту музыку. Обычно под дождь она хорошо засыпала. Но сегодня не могла.
Всё думала о Викторе. О его руках. О его взгляде. О том, что она одна, беззащитная, и любой может прийти и сделать что хочет.
«Нужен мужик в доме, — подумала она вдруг. — Хоть какой. Чтобы боялись».
Но где его взять, этого мужика? В деревне мужики либо пьют, либо уже старые, либо женатые. А те, кто не пьёт и не старый, уехали в город, на заработки.
Под утро она провалилась в тяжёлый сон.
Разбудил её стук в дверь.
Аня подскочила, не понимая, где она. Сердце колотилось. На часах — половина девятого.
Стук повторился, настойчивый, громкий.
— Кто там? — крикнула она, накидывая халат.
— Аня, открой. Это я, Зина.
Тётя Зина. Аня облегчённо выдохнула и отперла дверь.
На пороге стояла соседка. Но не обычная, суетливая и словоохотливая. А злая, красная, с трясущимися губами.
— Здравствуй, — сказала она ледяным тоном.
— Здравствуйте, Степановна. Проходите. Что случилось?
— Что случилось? — тётя Зина вошла в сени, но в дом не пошла. — А то случилось, что ты тут с моим зятем делала вчера?
Аня опешила:
— В смысле? Мы картошку копали. Я же приходила, просила помощи.
— Картошку?! — взвизгнула тётя Зина. — А чего он тогда домой пришёл злой как чёрт и сказал, что ты ему проходу не давала? Что ты к нему приставала, пока он работал?
У Ани отвисла челюсть:
— Я? Приставала? Да он сам руки распускал!
— Ага! Руки распускал! А зачем ты его звала, если не распускать? Девка молодая, красивая, мужика чужого в дом зазвала, пока жена на работе! Стыда у тебя нет?!
— Степановна, побойтесь Бога! — Аня почувствовала, как внутри закипает гнев. — Вы же сами всё видели! Я пришла, при вас просила, тысячу рублей ему посулила! За работу!
— Тысячу?! — тётя Зина аж подпрыгнула. — Это за день-то? А где ты деньги взяла, а? В интернете заработала? Знаем мы ваш интернет! Может, ты там не шапки продаёшь, а себя?
Это было уже слишком.
— Вон отсюда! — закричала Аня, указывая на дверь. — Вон, пока я вас не вытолкала!
— Ах ты, сирота! — тётя Зина попятилась к калитке. — Да я про тебя всё село оповещу! Будешь знать, как на чужих мужиков заглядываться!
Она выскочила за калитку и ещё долго кричала что-то с улицы, но Аня уже не слышала. Она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и зажмурилась.
В груди всё дрожало.
Деньги ушли. Репутация, которую она так берегла, разрушена в одно утро. И самое страшное — это только начало. Тётя Зина слово сдержит: разнесёт сплетню по всей деревне. Теперь люди будут показывать на неё пальцем.
Аня подошла к окну. Дождь лил как из ведра. За окном, на огороде, вода стояла в бороздах. Картошка, которую они вчера выкопали, мокла где-то в подполе. Но это было уже неважно.
Важно было то, что снежный ком только начал катиться. И остановить его она была не в силах.
Остаток дня Аня просидела на кровати, глядя в стену. Телефон молчал. Деньги кончились. На улице лил дождь, холодный, бесконечный. И впервые за много лет ей стало по-настоящему страшно.
Не от того, что Виктор приставал. И не от того, что тётя Зина накричала.
Страшно было от одиночества. Такого густого, как этот дождь, который отрезал её от всего мира.
Она легла, свернувшись калачиком, и провалилась в тревожную дремоту.
Ей снилась бабушка. Бабушка сидела на крыльце и вязала, спицы мелькали в её морщинистых руках. Аня подошла и села рядом.
— Ба, что мне делать? — спросила она.
Бабушка подняла голову, посмотрела внимательно своими выцветшими глазами.
— Терпи, Аня. Ком катится. Остановишь — раздавит. Пусть катится. Всё перемелется.
— А если нет?
— Значит, не судьба.
Бабушка растаяла, как утренний туман. Аня осталась одна на крыльце. И тут пошёл снег. Крупный, липкий, он падал и падал, засыпая дом, огород, дорогу. Аня смотрела, как сугробы растут, закрывая горизонт, и понимала: это только первый снежок.
(Продолжение следует...)
Читайте также: