РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Октябрь подкрался незаметно, как вор, и обобрал деревья до последнего листа.
Берёзы стояли голые, печальные, только кое-где на ветках трепетало по одному-два жёлтых листочка, да и те вот-вот должны были сорваться.
Земля промёрзла по утрам, покрывалась инеем, который таял к полудню, превращая дороги в месиво грязи.
Небо почти всегда было серым, низким, и солнце проглядывало редко, будто боялось холода.
Река потемнела, стала свинцовой, и вода в ней казалась тяжёлой и холодной.
Мост, что соединял два берега — их деревню и Гремячий Лог, — поскрипывал под ветром, будто жаловался на старость.
По нему теперь редко кто ходил: с той стороны чужие, с этой — свои, и незачем было мешаться.
Но Варька в последнее время часто смотрела в ту сторону.
С крыши сарая, где она любила сидеть, был виден край моста и начало той дороги, что вела в Гремячий Лог.
Она не признавалась себе, что ждёт, но сердце её замирало каждый раз, когда на той стороне появлялась какая-то фигура.
— Дура ты, Варька, — шептала она себе. — Дура стоеросовая. Придумала себе невесть что.
Но ничего не могла с собой поделать.
****
В тот день с утра морозило.
Варька надела новую кофту, которую сшила ей мать из тёплой шерсти, повязалась платком и пошла к реке за водой.
Ночка ждала воды, а колодец был далековато.
Она спустилась к реке, зачерпнула ведро, и вдруг замерла.
На мосту стоял человек.
Высокий, широкоплечий, в чёрном полушубке, с непокрытой головой. Ветер трепал его тёмные волосы, а он стоял и смотрел прямо на неё.
Варька узнала его сразу.
Сердце её сделало кульбит и ухнуло куда-то вниз, в самый живот. Владик.
Она хотела развернуться и уйти, сделать вид, что не заметила, но ноги не слушались.
Так и стояла с ведром в руке, глядя на него.
Он первый шагнул на мост.
Пошёл к ней медленно, не спеша, будто давая время уйти.
Но Варька не уходила. Стояла и ждала, сама не зная чего.
— Здравствуй, Варька, — сказал он, подойдя совсем близко.
Голос его был низкий, спокойный, но в глазах плясали смешинки.
— Здравствуй, — ответила она хрипло.
— Ты чего тут?
— Тебя ищу, — просто сказал он. — Долго искал.
Думал, может, на той стороне встретимся, а ты всё тут.
Пришлось самому прийти.
Варька усмехнулась:
— Смелый, да? К нашим сунешься — побьют.
— Не побьют, — улыбнулся он. — Я с миром. Да и не за этим я.
— А зачем? — спросила Варька, глядя ему прямо в глаза.
В них, карих, с золотыми крапинками, отражалось серое небо.
— Хотел увидеть тебя, — сказал он тихо. — Всё думал о тебе.
О том, как ты тогда на меня кинулась, как плюнула.
Никто мне такого не делал. Ни одна девка.
— Гордость, что ли, заела? — усмехнулась Варька.
— Нет, — покачал он головой. — Не гордость. Другое. Понял я, что таких, как ты, нет.
И не будет. Вот и пришёл.
Варька молчала, не зная, что сказать.
Ветер трепал её платок, холод пробирался под кофту, но она не чувствовала холода.
Смотрела на него и не могла насмотреться.
— Чего молчишь? — спросил Владик. — Прогонишь?
— А надо бы, — вздохнула Варька. — Нечего тебе тут делать.
Чужой ты.
— А если не чужой? — шагнул он ближе. — Если хочу своим стать?
Варька подняла на него глаза.
В них было столько всего — и недоверие, и надежда, и страх, и что-то ещё, чему названия она не знала.
— Ты это серьёзно? — спросила она шёпотом.
— Серьёзней некуда, — ответил он. — Я, Варька, если чего захочу — добиваюсь.
А тебя я захотел.
С первого взгляда, как увидел тогда на коне, злую, красивую... Всё, пропал.
Варька почувствовала, как щёки заливаются краской.
Она отвернулась, сделала вид, что смотрит на реку.
— Врёшь ты всё, — сказала она глухо. — Не может так быть.
С первого взгляда не бывает.
— Бывает, — твёрдо сказал Владик. — У меня вот бывает.
И у тебя, я знаю, тоже.
Ты думала обо мне? Признайся.
Варька молчала долго. Потом еле слышно ответила:
— Думала.
Он шагнул к ней, взял за руку. Ладонь у него была большая, тёплая, и Варька вздрогнула от этого прикосновения.
— Пойдём, — сказал он.
— Посидим где-нибудь.
Поговорим.
Не прогоняй.
— Нельзя, — прошептала Варька. — Увидят. Тонька, Петька... Все увидят. Скандал будет.
— А ты не бойся, — улыбнулся он. — Я тебя в обиду не дам. Пойдём.
Он потянул её за руку, и Варька, сама не понимая как, пошла за ним.
Они отошли от реки, поднялись на пригорок, где стояла старая ветряная мельница.
Давно уже не работала, стояла заброшенная, с обломанными крыльями.
Вокруг ни души, только ветер гуляет да вороны каркают.
Владик усадил Варьку на бревно, сам сел рядом.
Достал из-за пазухи узелок, развернул — там были пряники, яблоки, конфеты.
— Это тебе, — сказал он.
— Угощайся.
Варька смотрела на него и не верила. Такой большой, сильный, а с ней как с маленькой.
И глаза тёплые, добрые.
— Ты зачем это всё? — спросила она.
— Затем, что нравишься ты мне, — просто ответил он. — Хочу, чтоб ты знала.
И чтоб не боялась меня.
Я не злой, Варька.
Я просто... такой вот.
Как видишь.
— А тех, на реке? — спросила она. — Петьку с Витькой? Зачем бил?
— Сами напросились, — пожал плечами Владик.
— Я не лезу первый никогда.
Но если лезут — сдачи даю.
Ты же тоже не молчишь, когда бьют?
Варька усмехнулась:
— Это да. Я сама кого хошь побью.
— Знаю, — засмеялся он. — Потому и пришёл.
Сильных люблю.
Слабые мне неинтересны.
Они сидели на ветру, жевали пряники, и Варька чувствовала, как внутри неё что-то тает.
Тот холодок, что держался всё это время, уходил, уступая место теплу.
— Владик, — сказала она вдруг. — А как тебя по-настоящему зовут? Владик — это же уменьшительное.
— Владислав, — ответил он. — Владислав Успенский.
Но для тебя — Владик.
Можно и просто Влад.
— Влад, — повторила Варька, пробуя имя на вкус. — Красиво.
— Ты тоже красивая, — сказал он серьёзно. — Очень. Я таких не видел.
Варька смутилась, отвернулась.
А он вдруг взял её за подбородок, повернул к себе и поцеловал.
Легко, осторожно, в губы.
Варька замерла.
Сердце её остановилось, а потом понеслось вскачь, как тот жеребец. Она никогда не целовалась.
Никогда. И сейчас не знала, что делать, как быть.
А он отстранился, посмотрел в её зелёные глаза и улыбнулся:
— Не бойся. Я не обижу. Приходи завтра сюда, ладно?
В это же время.
Я буду ждать.
Он поднялся, подал ей руку. Варька встала, всё ещё оглушённая.
— Приду, — прошептала она.
Он кивнул, развернулся и пошёл к мосту.
На середине обернулся, помахал рукой и скрылся за поворотом.
Варька осталась одна.
Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под платка, а она стояла и смотрела на мост.
В руках у неё был узелок с оставшимися гостинцами. И губы горели огнём.
— Господи, — прошептала она. — Что ж это со мной?
Она побрела домой, не чуя под собой ног. Всё плыло перед глазами — и серая река, и голые деревья, и этот проклятый мост. А в груди пело и колотилось.
Дома её встретила Римма Харитоновна:
— Где тебя носит? Воды принести — и то на час ушла!
— Мам, я сейчас, — Варька поставила ведро и, не раздеваясь, залезла на печь.
Спряталась, уткнулась лицом в подушку и замерла.
Она не знала, радоваться ей или плакать. Но внутри было тепло. Впервые за долгое время тепло.
****
Петька видел всё.
Он шёл к реке, хотел половить рыбу, хоть какая рыба в такую холодину, просто отвлечься.
И увидел их.
Сначала не поверил, думал — показалось. Но нет, это была она. Варька. И тот чернявый, из Гремячего Лога.
Они сидели у мельницы, потом он поцеловал её.
Петька видел.
И земля ушла у него из-под ног.
Он развернулся и пошёл прочь, сам не зная куда.
Шёл, пока не упёрся в лес. Там, в чаще, упал на колени прямо в мокрые листья и завыл.
Как зверь, глухо, страшно.
— Варька! — кричал он в пустоту. — Варька, за что?
Сколько он так просидел — не помнил. Очнулся, когда стемнело. Поднялся, пошёл домой. Мать всплеснула руками:
— Петя, ты где был? Весь мокрый, грязный! Заболеешь ведь!
Он не ответил.
Прошёл в свою комнату, лёг лицом к стене и замер.
А наутро у него поднялся жар.
Мать поила его травами, укутывала одеялами, а он лежал и смотрел в одну точку.
И никому не говорил, что с ним.
Только Витька, забежавший проведать друга, понял.
Увидел его глаза и всё понял.
— Петь, — сказал он тихо. — Ты это... не убивайся. Может, оно и к лучшему.
Петька промолчал. Только сжал кулаки под одеялом.
Тонька узнала обо всём от Витьки. Тот прибежал, запыхавшийся, и выпалил:
— Тонь, там такое!
Варька наша с тем чернявым у мельницы целовалась! Петька видел, теперь болеет!
Тонька замерла.
В груди её сначала вспыхнула радость — значит, Варька Петьке не достанется. А потом — обида.
За Петьку.
За то, что ему больно.
— Дурак твой Петька, — сказала она зло. — Из-за такой дуры убиваться!
— Не ругайся, — попросил Витька. — Ему и так плохо.
Тонька вздохнула, накинула платок и пошла к Петьке.
Сидела у его постели, поила отваром, и сердце её разрывалось от жалости и любви.
А он не видел её.
Смотрел сквозь, в стену.
— Петь, — шептала Тонька. — Ну Петь... Я же рядом. Я всегда рядом.
Но он не слышал.
****
Варька пришла к мельнице на следующий день.
Владик ждал её.
Они сидели, говорили, и Варька впервые в жизни была счастлива. Просто так, ни от чего.
От его голоса, от его взгляда, от его улыбки.
— Я завтра уеду, — сказал он вдруг. — В город, по делам отца. На неделю, может, на две.
Варька замерла.
— Уедешь?
— Уеду, — кивнул он. — Но вернусь. Обязательно вернусь. Ты жди.
— Буду, — прошептала она.
Он поцеловал её на прощание. Долго, крепко, так, что у Варьки голова закружилась. И ушёл.
А она смотрела ему вслед и не знала, что через неделю всё изменится.
Что Петька, поднявшись с постели, пойдёт искать правду.
Что Тонька наконец решится на отчаянный шаг. Что Витька перестанет быть просто другом.
Но пока был вечер. Холодный, звёздный, октябрьский вечер. И Варька шла домой, и на душе у неё пели птицы, хотя вокруг не было ни одной.
Над рекой поднимался туман, густой, молочный, и в нём тонул мост, соединяющий два берега. Две деревни. Две судьбы.
*****
Осень в том году выдалась на удивление долгая.
Обычно к середине октября уже выпадал снег, и земля замерзала до весны, но в этот раз природа словно замерла в нерешительности.
Дни стояли серые, тихие, безветренные, и только по утрам иней покрывал траву серебряной пылью, а к полудню таял, и с деревьев срывались редкие капли.
Река совсем почернела, вода в ней сделалась тяжёлой, и по утрам у берегов появлялись первые хрупкие льдинки — тонкие, как стекло, они звенели, разбиваясь о камни.
Воздух сделался прозрачным и звонким.
Далеко было слышно каждый стук, каждый голос.
И тишина стояла такая, что, казалось, слышно, как падают последние листья с осин — сухие, лёгкие, они кружились в воздухе и бесшумно ложились на землю.
Варька считала дни.
Каждое утро она просыпалась и думала: осталось тринадцать... двенадцать... одиннадцать...
Владик сказал — две недели.
И она ждала.
Никому не говорила, ни с кем не делилась, просто ждала.
В груди у неё поселилось что-то тёплое и трепетное, что согревало в холодные утра и не давало раскисать.
Она ходила по дому, помогала матери, таскала воду, кормила скотину, но всё это делала будто во сне. Мысли её были далеко — там, в городе, где он ходит по незнакомым улицам, делает свои дела и думает о ней. Или не думает? Варька гнала эти сомнения прочь. Думает. Обязательно думает.
— Ты чего это, дочка, сама не своя? — спрашивала Римма Харитоновна, поглядывая на Варьку с тревогой. — Не захворала ли?
— Здорова я, мам, — отвечала Варька и улыбалась. Улыбка у неё теперь была другая — мягкая, задумчивая, совсем не та, прежняя, озорная.
Силантий тоже замечал перемены, но молчал. Только в бороду посмеивался: знать, пришла и к их дочери пора.
А что пора — не утаишь.
Петька болел.
Пролежал с неделю в жару, мать поила его липовым цветом и малиной, а он метался на постели и всё звал кого-то.
То Варьку, то Тоньку, а то и вовсе чернявого Владика — кричал во сне: «Не тронь её, гад! Убью!»
Тонька приходила каждый день. Садилась у его изголовья, меняла мокрые тряпки на лбу, поила отварами.
Мать Петьки, тётка Настасья, сначала диву давалась:
— Тонюшка, да чего ты хлопочешь? Сама управлюсь.
— Ничего, тёть Насть, — краснела Тонька. — Мне не трудно. Мы ж друзья.
Друзья. Это слово теперь для Тоньки было как нож острый.
Она хотела быть больше, чем другом.
Но Петька, когда приходил в себя, смотрел на неё пустыми глазами и спрашивал:
— Тонь, а Варька не приходила?
— Нет, Петь, не приходила, — отвечала Тонька, и сердце её сжималось.
— А ты передай ей... — начинал Петька и замолкал.
Что передать? Что любит? Что сохнет? Что видел, как она с тем целовалась?
— Ничего не надо передавать, — жёстко говорила Тонька. — Забудь ты её, Петь. Не нужна ты ей.
Она про того думает, из Гремячего.
— Молчи, — глухо просил Петька и отворачивался к стене.
Витька тоже приходил.
Сидел на табуретке, мял в руках шапку и смотрел на Тоньку.
Смотрел так, что у той сердце заходилось, но не от любви, а от жалости.
Потому что она знала это чувство — когда любишь, а тебя не видят.
— Тонь, может, пойдём, провожу? — предлагал он каждый вечер.
— Иди, Вить, — отмахивалась она. — Я сама.
И шла одна, в темноте, по скользкой дороге, и думала. О Петьке, о Варьке, о своей глупой жизни.
Однажды, когда Витька в очередной раз провожал Тоньку (она наконец согласилась, потому что стемнело рано и на дорогах было скользко), он вдруг остановился и сказал:
— Тонь, а ты знаешь, что я тебя... ну... это...
Он замолчал, покраснел так, что даже в темноте было видно.
— Что? — спросила Тонька, хотя всё поняла.
— Люблю я тебя, Тоня, — выпалил Витька.
— Давно люблю.
Сколько себя помню.
А ты всё на Петьку смотришь, а он на Варьку, а Варька на того... Замкнутый круг какой-то.
Тонька остановилась, посмотрела на него. В темноте лица его не было видно, только глаза блестели.
— Вить, ты хороший, — сказала она тихо. — Очень хороший.
Но я не могу. Понимаешь?
Не могу я заставить себя.
Сердцу не прикажешь.
— Знаю, — вздохнул Витька. — Я просто сказать хотел. Чтоб знала. А там... как будет.
Он развернулся и быстро пошёл обратно, не оглядываясь.
Тонька смотрела ему вслед, и на душе у неё было муторно.
Ещё одна любовь, ещё одна боль.
И всем больно, и никому нет счастья.
Варька в эти дни почти не виделась с друзьями.
Она знала, что Петька болеет, но идти к нему боялась.
Боялась, что увидит в его глазах то, чего видеть не хочет.
Боялась, что не выдержит и скажет что-то, о чём пожалеет.
И ещё боялась, что не сможет скрыть свою тайну — про Владика, про поцелуй, про ожидание.
Тонька с ней не разговаривала. После той ссоры у реки они обходили друг друга стороной. Варька пробовала подойти, помириться, но Тонька отворачивалась и уходила.
Гордость не позволяла.
И только Витька был связующим звеном между ними.
Он приходил то к одной, то к другой, передавал вести, мирил, успокаивал. Ему было тяжело, но он терпел.
— Варь, ты бы к Петьке сходила, — уговаривал он.
— Плох он. Всё тебя зовёт.
— Не пойду, Вить, — качала головой Варька. — Нельзя мне. Только хуже сделаю.
— А что ж делать? — разводил руками Витька.
— Помирает он почти.
— Не помрёт, — твёрдо говорила Варька. — Петька сильный. Переживёт.
И Витька уходил ни с чем.
Дни тянулись медленно, как смола. Варька каждый вечер забиралась на крышу сарая и смотрела на мост. Там, на той стороне, зажигались огни, и она думала: может, он уже вернулся?
Может, ждёт её у мельницы?
Однажды, на десятый день, она не выдержала.
Оделась потеплее, накинула платок и пошла к реке.
Ноги сами несли её к мельнице. Сердце колотилось где-то в горле.
Мельница стояла пустая, тёмная, с обломанными крыльями.
Вокруг ни души.
Только ветер гулял да вороны каркали.
Варька постояла, посмотрела на то место, где они сидели, и пошла обратно.
На душе было пусто и холодно.
Она уже подходила к дому, когда навстречу ей выскочила Тонька. Красная, злая, с растрёпанными волосами.
— Ты где была? — набросилась она. — Я тебя по всей деревне ищу!
— Тебе-то что? — огрызнулась Варька.
— А то! — Тонька шагнула ближе. — Петька умирает, а ты по ночам шастаешь! К нему бы сходила, может, полегчало бы!
— Что значит — умирает? — Варька побледнела.
— А то и значит! — Тонька всхлипнула.
— Жар не спадает, бредит, не ест ничего.
Доктора звали, сказал — воспаление лёгких.
Плох совсем.
Варька замерла. А потом, не говоря ни слова, сорвалась с места и побежала к дому Пахомовых.
Петька лежал на кровати, бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами.
Он метался, бормотал что-то, и Варька, войдя, услышала своё имя.
— Варька... не надо... он чужой... Варька...
Она подошла, села на табуретку, взяла его горячую руку.
— Петь, я здесь, — сказала она тихо. — Я пришла.
Петька открыл глаза.
Синие, мутные от жара, они смотрели на неё с такой надеждой, что у Варьки сердце разорвалось.
— Варька, — прошептал он.
— Ты... ты пришла. Значит, не всё потеряно?
— Всё хорошо, Петь, — гладила она его по руке. — Ты поправляйся. Я здесь.
— Я люблю тебя, Варька, — сказал он вдруг, глядя ей прямо в глаза. — Знаю, что не надо, знаю, что ты другого..
. Но я люблю.
И ничего не могу поделать.
Варька молчала. Что она могла сказать? Что тоже его любит? Неправда.
Что полюбит? Не обещала.
Она просто сидела и гладила его руку, а слёзы текли по щекам.
— Поправляйся, Петь, — только и сказала она. — Пожалуйста.
Она просидела с ним до утра. Тонька заходила, приносила отвары, смотрела на них и уходила. Витька сидел в сенях, ждал.
К утру Петьке стало легче.
Жар спал, он уснул спокойно, без бреда. Доктор, пришедший снова, сказал:
— Кризис миновал.
Будет жить.
Варька вышла на крыльцо, вдохнула холодный утренний воздух. На востоке занималась заря — бледная, розовая, робкая. Первый луч солнца упал на верхушки деревьев.
— Спасибо, — прошептала Варька неизвестно кому.
То ли Богу, то ли судьбе, то ли этому новому дню.
Она пошла домой, усталая, но с лёгким сердцем.
И только у самой калитки вспомнила: сегодня тринадцатый день.
Через день Владик должен вернуться.
Или уже вернулся?
Она оглянулась на мост.
Там, в утреннем тумане, ей почудилась фигура.
Высокая, знакомая. Сердце её подпрыгнуло и замерло.
— Владик? — прошептала она.
Но туман рассеялся, и никого не было. Только вороны кружили над рекой.
— Показалось, — вздохнула Варька и вошла в дом.
Она не знала, что в эту минуту на том берегу, у въезда в Гремячий Лог, остановилась подвода.
С неё спрыгнул высокий чернявый парень, расплатился с возницей и зашагал к мосту.
В руках у него был большой букет — последние осенние цветы, которые он нашёл в городе.
Астры, хризантемы, ещё что-то яркое и праздничное.
Он шёл и улыбался. Потому что знал: она ждёт. Обязательно ждёт.
А навстречу ему, по мосту, уже бежала Варька.
Она увидела его из окна, как только вошла в дом.
Увидела и вылетела пулей, забыв про платок, про усталость, про всё на свете.
Они встретились на середине моста. Внизу текла чёрная холодная вода, сверху пасмурное небо, а им было тепло. Потому что они смотрели друг на друга.
— Я вернулся, — сказал Владик.
— Я ждала, — ответила Варька.
И весь мир вокруг исчез. Остались только они, мост и этот миг, ради которого стоило жить.
А в деревне, у окна, стояла Тонька и смотрела на них. Рядом с ней, чуть поодаль, стоял Витька.
— Счастливые, — прошептала Тонька.
— Будут и у нас счастливые дни, — тихо сказал Витька. — Только не сразу.
Тонька взглянула на него. Впервые за долгое время — с интересом.
— Ты так думаешь?
— Знаю, — твёрдо сказал Витька. — Я вообще много чего знаю.
Например, что ты самая лучшая девка на свете. Только Петька этого не видит. А я вижу.
Тонька отвернулась, чтобы он не заметил слёз. Но он заметил.
Обнял её за плечи, притянул к себе.
— Ничего, Тонь. Прорвёмся.
И они стояли так вдвоём, глядя на мост, где двое целовались, забыв обо всём.
А над рекой поднималось солнце. Холодное, осеннее, но такое долгожданное. И в его лучах мост казался не просто мостом, а дорогой в новую жизнь. Для всех.
Для каждого.
. Продолжение следует.
Глава 5