РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Ноябрь подкрался незаметно, как зверь, крадущийся к добыче.
Ещё вчера было серо и слякотно, а сегодня утром Варька, выглянув в окно, ахнула — всё вокруг было белым.
Первый снег выпал за ночь, тихо, без ветра, и укрыл землю ровным пушистым одеялом.
Он лежал на крышах, на заборах, на голых ветках берёз, и от этой белизны в глазах рябило.
Воздух сделался чистым, прозрачным, и дышалось легко, словно и не было этой осенней тоски.
Где-то вдалеке заливалась сорока, радуясь первому снегу, и её стрекот разносился далеко-далеко.
Варька выскочила на крыльцо босиком, но тут же пританцевала обратно — снег был холодный. Натянула валенки, накинула тулупчик и выбежала во двор.
Снег скрипел под ногами, и этот звук был таким родным, таким зимним, что у Варьки защемило сердце от счастья.
— Зима! — крикнула она в пустоту. — Зима пришла!
Из дома выглянула Римма Харитоновна:
— Ты чего орёшь спозаранку? Людей будишь!
— Мам, снег! — Варька подставила ладони, ловя пушинки. — Красота-то какая!
Мать покачала головой, но улыбнулась:
— Ребёнок ты ещё, Варька. Радуешься, как маленькая.
А Варька и правда чувствовала себя ребёнком.
Легко, радостно, свободно.
Потому что вчера вечером они с Владиком опять виделись у мельницы. Он принёс ей платок — красивый, пуховый, купленный в городе. Сказал:
— Чтоб не мёрзла, когда ко мне бегаешь.
И Варька, дура, чуть не расплакалась от счастья.
Никто ей никогда таких подарков не делал.
Они сидели на брёвнах, укутанные в тулупы, и смотрели, как на реке замерзает вода.
У берегов уже появился лёд, тонкий, прозрачный, и казалось, что река дышит холодом.
— Ты моя, Варька, — сказал Владик, глядя ей в глаза. — Навсегда моя. Знаешь?
— Знаю, — ответила она просто.
И это было правдой.
Варька чувствовала, что принадлежит ему.
Не как вещь, а как часть себя самой. Без него она теперь не мыслила жизни.
— Зимой ко мне в гости приедешь? — спросил Владик. — В Гремячий Лог. Мать с отцом познакомлю с тобой.
Варька испугалась:
— Что ты! Они ж меня... я же простая, деревенская. А вы, говорят, богатые.
— И что? — усмехнулся он. — Я тебя такой полюбил.
А кто не примет — тот мне не указ.
Варька молчала, но на душе было тепло.
Её в первый раз в жизни выбрали. Просто так, за то, что она есть.
Не за то, что косить помогает, не за то, что коней любит, а за то, что она — Варька.
Они целовались, пока не стемнело, и расходились по домам, когда уже звёзды зажглись. И всю дорогу Варька улыбалась.
****
Петька поправлялся медленно.
Жар прошёл, но слабость осталась. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и думал.
Думал о том, что видел на мосту. О том, как Варька целовалась с тем чернявым.
И о том, что сказала ему, когда сидела с ним ночью.
«Я здесь», — сказала она. Но не сказала: «Я люблю». И это было страшнее всего.
Тонька приходила каждый день. Приносила еду, читала вслух книжки, просто сидела рядом.
Петька привык к ней, как привыкают к лекарству, — не замечая, но зная, что без неё хуже.
— Тонь, — спросил он однажды. — А почему ты за мной ходишь? Тебе что, заняться больше нечем?
— Нечем, — буркнула Тонька. — С тобой веселее.
— Врёшь, — усмехнулся Петька. — Ты из жалости.
— Дурак ты, Петька, — сказала Тонька и отвернулась, чтобы он не видел слёз.
— Ничего ты не понимаешь.
А он понимал. Просто боялся признаться самому себе, что Тонька ему небезразлична.
Что её присутствие согревает, что без неё пусто.
Но как можно думать о Тоньке, когда в сердце Варька?
Или уже не Варька?
Он сам не знал. И от этого было ещё хуже.
Витька в тот день пришёл к Тоньке с утра.
Она возилась во дворе, чистила дорожки от снега, и щёки у неё горели румянцем.
— Давай помогу, — сказал Витька и взял лопату.
Они работали молча, только снег скрипел да лопаты звякали. Потом Витька отставил лопату и сказал:
— Тонь, а пойдём на горку? Там пацаны санки тащат, снег первый, весело.
— А Петька? — спросила Тонька.
— Петька полежит, — отмахнулся Витька. — Не маленький.
А мы повеселимся. Всю осень проскучали.
Тонька подумала и согласилась. Надела платок потеплее, и они пошли к реке, где был крутой спуск. Там уже собралась молодёжь — санки, смех, визг.
Варьки не было, и Тонька вздохнула с облегчением.
Они катались до вечера.
Витька смешил Тоньку, падал в снег, строил рожицы, и Тонька вдруг поймала себя на мысли, что ей весело. Впервые за долгое время весело.
— Вить, — сказала она, когда они шли обратно. — А ты правда меня любишь?
— Правда, — просто ответил он.
— И что тебе во мне?
— Всё, — улыбнулся он. — Ты красивая, добрая, хозяйственная. И глаза у тебя... как у оленёнка.
Тонька засмеялась:
— Глупый ты, Витька.
— Глупый, — согласился он. — Зато люблю.
Они остановились у её калитки. Вечер был тихий, снежный, и фонарь светил тускло.
Витька вдруг наклонился и поцеловал Тоньку в щёку.
— Спокойной ночи, — сказал он и убежал, не оглядываясь.
Тонька стояла и смотрела ему вслед. На душе было странно — и тепло, и тревожно, и чего-то жалко.
— Господи, — прошептала она. — Что же это творится?
А в Гремячем Логу, в богатом доме Успенских, шёл разговор.
Отец Владика, Игнатий Петрович, крупный мужчина с сединой в волосах, сидел за столом и хмурился.
— Сказывают, ты к той девке бегаешь, с того берега? — спросил он. — К Солодовой Варьке?
— Бегаю, — спокойно ответил Владик.
— С ума сошёл? — Игнатий Петрович стукнул кулаком по столу.
— Они же нищие! У них земли — кот наплакал, отец простой мужик, мать из крестьян.
Что люди скажут?
— А мне всё равно, — сказал Владик. — Я её люблю.
— Люблю! — передразнил отец. — Молоко на губах не обсохло, а туда же — люблю! Жениться надумал?
— Надумаю — скажу, — твёрдо ответил Владик.
— А пока не лезь.
Он встал и вышел, хлопнув дверью. Игнатий Петрович смотрел ему вслед и качал головой.
— В мать пошёл, такой же упрямый, — пробормотал он.
А мать Владика, тихая женщина в платке, вздохнула:
— Может, и к лучшему, Игнат. Может, эта девка его образумит. А то всё по деревням шастает, с парнями дерётся.
— Образумит, как же! — фыркнул отец.
— Такая же бесшабашная, как он, говорят. Вместе ещё глупостей наделают.
Но Владик уже не слышал.
Он стоял у окна, смотрел на ту сторону реки, где в темноте угадывались огоньки их деревни, и улыбался.
— Варька, — шептал он. — Завтра приду. Жди.
А Варька в эту минуту сидела на печи, грызла яблоко и слушала, как мать с отцом разговаривают.
— Что делать будем? — спрашивала Римма Харитоновна.
— Девка наша совсем от рук отбилась. Вон, к тому парню бегает, а он из богатых. Добра не будет.
— А что ты хочешь? — отвечал Силантий.
— Любовь — она не спрашивает, богатый или бедный.
Сама знаешь.
— Знаю-то знаю, — вздыхала мать. — Да боязно мне.
Обидит он её, выбросит как игрушку. А она у нас одна.
— Не обидит, — уверенно сказал Силантий. — Я таких, как он, знаю. Если полюбил — навсегда. Как я тебя.
Римма Харитоновна замолчала. А Варька улыбнулась в темноте. Хороший у неё батя.
Всё понимает.
****
Ночь стояла морозная, звёздная. Снег скрипел под ногами, если кто выходил на улицу.
В избе у Пахомовых горел свет — Тонька опять сидела у постели Петьки.
— Тонь, — сказал он вдруг. — А ты на санках сегодня каталась?
— Каталась, — ответила она.
— С Витькой?
— С Витькой.
Петька помолчал, потом спросил:
— А он тебе нравится?
Тонька долго не отвечала. Потом тихо сказала:
— Нравится. Только не так, как ты.
— А как я?
— Ты — это ты, — вздохнула Тонька. — Не спрашивай, Петь. Сама не знаю.
Петька взял её руку в свою. Холодную, тонкую.
— Спасибо тебе, Тонь. За всё спасибо.
Она улыбнулась сквозь слёзы:
— Выздоравливай просто.
Он кивнул и закрыл глаза. А она сидела и смотрела на него.
И думала о том, что, может быть, когда-нибудь он увидит её. Не как подругу, а как... как Витька видит.
Где-то далеко запел петух — не вовремя, спросонья. И снова стало тихо.
Первый снег ложился на землю, укрывая старые раны и давая надежду на новое. На новую любовь, на новое счастье, на новую жизнь.
А утром Варька проснётся, выглянет в окно и увидит, что снег идёт снова. И на душе у неё будет легко и радостно. Потому что она любит и любима.
И что бы ни случилось дальше — этот снег, этот ноябрь, эта любовь останутся с ней навсегда.
****
Вот тринадцатая глава повести «Поздняя ягода», написанная в продолжение предыдущих, с детальными описаниями зимней природы, развитием всех сюжетных линий и новым поворотом в отношениях героев.
---
Глава 13. Зимние вечера
Зима в том году установилась сразу, без раскачки. После первого снега ударили морозы, да такие, что деревья трещали по ночам, а к утру окна в избах покрывались причудливыми узорами — будто неведомый художник рисовал на стёклах серебряные пальмы и невиданные цветы. Снегу намело по колено, а в сугробах и вовсе по пояс. Дороги замело, и сообщение между деревнями почти прекратилось — только самые отчаянные решались ехать на санях, рискуя застрять в поле.
Река встала окончательно. Лёд сделался толстым, крепким, и по нему уже ходили смельчаки, сокращая путь до Гремячего Лога напрямую, а не в обход через мост. Мост теперь стоял сиротливо, припорошенный снегом, и лишь изредка по нему проходили запоздалые путники.
Варька теперь часто бегала на лёд. Владик приходил с той стороны, и они встречались на середине реки, будто партизаны на нейтральной полосе. Стояли, укутанные в тулупы, держались за руки и смотрели друг на друга. Говорить много не получалось — мороз щипал щёки, заставлял прятать носы в воротники, но им было тепло. Тепло от того, что они рядом.
— Замёрзла? — спрашивал Владик, растирая её щёки варежкой.
— Нет, — улыбалась Варька, хотя зубы её выбивали дробь.
— Врёшь, — смеялся он и доставал из-за пазухи узелок. — На, грейся. Мать пирожков дала.
Они стояли на ветру, жевали холодные пирожки и были счастливы. А вокруг — белая бескрайняя равнина, искрящаяся на солнце, синее небо и тишина, нарушаемая только скрипом снега под ногами.
— Варь, — сказал Владик однажды. — Я с отцом говорил. О тебе.
— И что? — замерла она.
— Всякое, — усмехнулся он. — Сначала ругался, потом молчал, потом сказал: «Посмотрим, что за девка». К себе зовёт. В гости.
Варька испугалась:
— К вам? В дом? Что ты! Я не могу... я простая, неучёная... что я скажу?
— Правду скажешь, — твёрдо сказал Владик. — Какая есть. Им такой и будешь. А не понравишься — их проблемы. Я тебя не брошу.
Варька смотрела на него и не верила. Неужели это с ней происходит? Неужели она, Варька-бесёнок, деревенская сорвиголова, нужна такому парню? Красивому, богатому, городскому?
— Ты не обманешь? — спросила она тихо. — Не бросишь?
— Никогда, — ответил он и поцеловал её прямо на морозе. Губы у него были холодные, а поцелуй — горячий.
---
А в деревне тем временем зрели свои страсти.
Петька окончательно поправился, но изменился. Стал молчаливым, задумчивым, будто не с ним, а с кем-то другим приключилась эта болезнь. На Варьку старался не смотреть, при встрече отводил глаза. И всё больше времени проводил с Тонькой.
Тонька заметила это и сначала обрадовалась. Но радость быстро сменилась недоумением: Петька смотрел на неё, но видел, кажется, кого-то другого. Молчал, вздыхал, а когда она пыталась заговорить о чём-то важном — уходил от разговора.
— Петь, ты чего? — спросила она однажды. — Я тебе не нравлюсь? Зачем тогда ходишь?
— Не знаю, — честно ответил он. — Ты мне нужна, Тонь. Но я сам не пойму — как. Ты прости.
Она не простила. Ушла, хлопнув дверью, и два дня с ним не разговаривала. А на третий день пришёл Витька.
— Тонь, хватит дуться, — сказал он. — Пошли на горку кататься. Там все наши будут. И Петька будет.
— А мне всё равно, — буркнула Тонька, но пошла.
На горке было весело. Санки летели с обрыва, взметая снежную пыль, девки визжали, парни гонялись друг за другом. Варька тоже пришла — с сияющими глазами, в новом платке, подаренном Владиком. Она держалась особняком, но видно было — счастлива.
Петька смотрел на неё издалека и чувствовал, как в груди что-то ноет. Но уже не так сильно, как раньше. Рядом стояла Тонька, раскрасневшаяся от мороза и беготни, и Петька вдруг поймал себя на мысли, что она красивая. Очень. По-своему, по-деревенски, но красивая.
— Тонь, — сказал он. — А давай с горки вместе?
Она удивилась, но согласилась. Они сели на одни санки, Петька сзади, Тонька спереди, и полетели вниз. Ветер свистел в ушах, снег летел в лицо, и Тонька визжала от восторга. А Петька вдруг обнял её за талию — просто так, чтоб не упала. И замер.
Тонька замерла тоже. А когда санки остановились, она обернулась и посмотрела ему в глаза. Синие, теперь уже не пустые, а с какой-то новой искрой.
— Петь... — прошептала она.
— Молчи, — сказал он. — Ничего не говори.
И они пошли обратно в гору, держась за руки. Витька видел это. Стоял наверху, смотрел и улыбался. Хотя на душе у него скребли кошки.
— Вить, ты чего? — подошла Варька. — Грустный какой?
— Да так, — отмахнулся он. — Всё хорошо.
— А чего тогда?
— Радуюсь за них, — кивнул он на Петьку с Тонькой. — Хорошая пара.
— А ты? — прямо спросила Варька. — Ты же её любишь?
— Люблю, — вздохнул Витька. — Но она не меня. А я насильно не хочу. Пусть будет счастлива. Хоть с ним.
Варька посмотрела на него с уважением. Никогда бы не подумала, что Витька такой... настоящий.
— Молодец ты, Вить, — сказала она. — Хороший друг.
— А ты, Варь, счастлива? — спросил он.
— Счастлива, — улыбнулась она. — Очень.
— Ну и ладно, — кивнул Витька. — Значит, всё правильно.
Они стояли на вершине горы, смотрели, как солнце садится за лес, и молчали. Каждый думал о своём. Но в этом молчании было что-то общее — принятие, понимание, взросление.
---
Вечером, когда стемнело, Варька пошла к реке. Владик ждал её на льду, как всегда. Луна светила ярко, снег искрился, и было так красиво, что дух захватывало.
— Завтра к нам приходи, — сказал Владик. — Мать пирогов напекла, отец сказал — ждёт. Познакомиться хочет.
— Боюсь я, — призналась Варька.
— Не бойся, — он взял её лицо в ладони. — Я рядом буду. Что бы ни случилось.
Она кивнула. И они долго стояли на льду, обнявшись, глядя на звёзды. А вокруг — ни души, только снег, только холод, только они вдвоём.
На обратном пути Варька встретила Тоньку. Та шла одна, задумавшись, и чуть не столкнулась с ней нос к носу.
— Ой! — вздрогнула Тонька. — Варька, ты?
— Я, — кивнула Варька. — Ты чего одна, поздновато?
— А ты чего? — в тон ответила Тонька.
Они посмотрели друг на друга. И вдруг обе рассмеялись. Странно так, нервно, но искренне.
— Дуры мы, — сказала Варька. — Ссорились из-за ерунды.
— Дуры, — согласилась Тонька. — Прости меня, Варь. Я тогда наговорила... сдуру.
— И ты прости, — Варька шагнула ближе. — Я тебя стукнула зря. Не надо было.
Они обнялись прямо на снегу, посреди улицы, и стояли так, прижимаясь друг к другу. Как в детстве, когда были маленькими и дружили не разлей вода.
— Тонь, — сказала Варька. — А ты с Петькой... у вас что?
— Не знаю, — честно ответила Тонька. — Кажется, начинает смотреть на меня. Но боится ещё.
— Не бойся, — улыбнулась Варька. — Он хороший. Только глупый. Вылечи его.
— А ты с тем... с чернявым?
— С Владиком, — поправила Варька. — Завтра к ним в гости иду. К родителям.
— Ого! — удивилась Тонька. — Серьёзно?
— Серьёзно, — вздохнула Варька. — Страшно, аж жуть.
— Ничего, — подбодрила Тонька. — Ты сильная. Справишься.
Они пошли вместе, разговаривая обо всём и ни о чём. Как в старые добрые времена. И на душе у обеих стало легче.
---
А утром Варька проснулась рано. Долго выбирала, что надеть — то ли новое зелёное платье, то ли синее. Остановилась на зелёном, под цвет глаз. Волосы заплела в тугую косу, повязала алую ленту. Долго крутилась перед зеркалом, пока Римма Харитоновна не прикрикнула:
— Хватит наводить красоту! И так хороша!
Варька выдохнула, перекрестилась на икону в углу и вышла.
Силантий ждал её на крыльце.
— Дочка, — сказал он серьёзно. — Держись с достоинством. Ты — Солодова. Мы хоть и не богатые, но честные. И себя не урони.
— Постараюсь, бать, — пообещала Варька.
— Ни пуха, — сказал он и поцеловал её в лоб.
— К чёрту! — ответила Варька и пошла к реке.
Снег скрипел под ногами, солнце слепило глаза, и Варька шла навстречу своей судьбе. Что ждёт её в том богатом доме? Примут ли? Обидят ли? Она не знала. Но знала другое — она Варька, бесёнок, поздняя ягодка, и просто так не сдастся.
На середине реки её ждал Владик. Взял за руку, посмотрел в глаза.
— Готова?
— Готова, — сказала Варька.
И они пошли к тому берегу. Навстречу новой жизни. Навстречу испытаниям. Навстречу любви.
А позади, на их берегу, стояли трое — Петька, Тонька и Витька. Смотрели, как две фигурки удаляются по льду, и молчали.
— Будет у неё всё хорошо? — спросила Тонька.
— Будет, — ответил Петька. — Она сильная.
— А у нас? — тихо спросил Витька.
Петька обнял Тоньку за плечи, притянул к себе.
— И у нас будет, — сказал он. — Обязательно будет.
Витька вздохнул, но улыбнулся. И они пошли обратно в деревню, оставляя на снегу три пары следов.
А над рекой поднималось солнце. Зимнее, холодное, но такое яркое, что глаза слепило. Искрился снег, звенела тишина, и где-то далеко, на том берегу, Варька входила в чужой дом. Чтобы сделать его своим.
Поздняя ягода — она всегда самая сладкая.
*****
Усадьба Успенских стояла на пригорке, в самом конце Гремячего Лога, и была видна издалека.
Высокий забор из тёсаного камня, кованые ворота с вензелями, длинная подъездная аллея, обсаженная старыми липами, — всё здесь дышало достатком и основательностью.
Дом был каменный, двухэтажный, с колоннами и широкими окнами, за которыми угадывались тяжёлые шторы и дорогая мебель.
Варька шла по этой аллее, и сердце её колотилось где-то в горле.
Снег скрипел под ногами, с веток срывались пушистые комья, но она не замечала ни красоты, ни холода. Всё внимание было приковано к дому, который с каждым шагом вырастал перед ней всё больше и величественнее.
Владик шёл рядом, держал её за руку, чувствовал, как дрожит её ладонь даже сквозь толстую варежку.
— Не бойся, — шепнул он. — Я с тобой.
— Я не боюсь, — соврала Варька и сама не поверила.
Ворота открыла прислуга — пожилая женщина в чёрном платье и белом переднике.
Она оглядела Варьку с ног до головы, чуть заметно поджала губы, но ничего не сказала.
Только посторонилась, пропуская.
В доме пахло чем-то незнакомым — то ли дорогими духами, то ли вкусной едой.
Пол был покрыт такими половиками, каких Варька отродясь не видала — мягкими, пушистыми, в которых нога утопала по щиколотку.
Стены украшали картины в тяжёлых рамах, из гостиной доносились голоса.
— Проходите, — сказала прислуга и исчезла за дверью.
Владик сжал Варькину руку и шагнул вперёд.
Гостиная поражала размерами и убранством.
Огромный стол, покрытый белоснежной скатертью, хрустальная люстра под потолком, тяжёлые портьеры на окнах.
А посередине всего этого великолепия — двое.
Игнатий Петрович Успенский сидел в кресле, похожий на медведя в дорогом сюртуке.
Он был широк в плечах, грузен, с окладистой седеющей бородой и маленькими колючими глазками, которые сейчас буравили Варьку насквозь.
Рядом, на диване, расположилась его супруга — Елена Станиславовна, худощавая, с холёным лицом и причёской, уложенной буклями.
Она держалась прямо, будто аршин проглотила, и смотрела на Варьку с вежливым любопытством, за которым угадывалась холодная оценка.
— Здравствуйте, — сказала Варька и поклонилась, как учила мать — в пояс, по-деревенски.
Игнатий Петрович крякнул. Елена Станиславовна чуть заметно поморщилась.
— Здравствуй, — ответил хозяин. — Садись, раз пришла. Владислав, проводи гостью.
Владик усадил Варьку на стул с высокой резной спинкой.
Сам сел рядом, взял её руку в свою — открыто, не скрывая.
— Ну, рассказывай, — сказал Игнатий Петрович, разглядывая Варьку. — Чем живёшь? Чем дышишь?
— Живу как все, — ответила Варька, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Отцу с матерью помогаю.
По хозяйству. Скотину люблю, коней особенно.
— Коней? — переспросила Елена Станиславовна с лёгким удивлением. — Ты, кажется, девушка? Или я ошибаюсь?
— Девушка, — твёрдо сказала Варька, почувствовав подвох. — А что, девушкам коней любить не положено?
— Положено, положено, — примирительно поднял руку Игнатий Петрович, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на усмешку.
— А грамоте обучена?
Читать-писать умеешь?
— Умею, — кивнула Варька. — В школе училась. Четыре класса.
— Четыре класса, — протянула Елена Станиславовна, обменявшись с мужем взглядом.
— А дальше почему не пошла?
— Некогда было, — честно сказала Варька. — Родители старые, помогать надо.
Да и зачем мне?
Я в деревне живу.
— В деревне, — повторила Елена Станиславовна, и в голосе её послышалась лёгкая брезгливость. — А что же ты, Варвара... прости, как тебя по батюшке?
— Силантьевна я, — сказала Варька. — Варька Солодова.
Так все зовут.
— Варвара Силантьевна, — поправила Елена Станиславовна. — Так вот, Варвара Силантьевна, какие у тебя планы на будущее? Чем думаешь заниматься?
Замуж собираешься?
Варька растерялась. Она не ожидала такого прямого вопроса. Посмотрела на Владика, тот ободряюще кивнул.
— Пока не думала, — призналась она. — Как жизнь сложится.
— Жизнь, милая, сама не складывается, — наставительно сказала Елена Станиславовна. — Её строить надо. А для этого нужно образование, манеры, умение держать себя в обществе. Всё то, чего у тебя, прости за прямоту, нет.
— Мама! — вмешался Владик, сжимая кулаки. — Ты обещала!
— Я ничего не обещала, — холодно оборвала его мать. — Я сказала — посмотрим. Вот я и смотрю. Девушка, безусловно, милая, но... как бы это сказать... не нашего круга. Ты сам понимаешь, Владислав.
— Не понимаю! — Владик встал, заслоняя Варьку. — Я её люблю. И мне плевать на ваш круг!
— Не плевать, когда речь пойдёт о наследстве, — спокойно сказал Игнатий Петрович.
— Ты наш единственный сын. Всё, что у нас есть, перейдёт к тебе.
И к твоей жене.
А жена должна соответствовать. Ты хочешь, чтобы на тебя пальцем показывали? Чтобы в клубе шептались: «Успенский на деревенщине женился»?
— А мне всё равно! — крикнул Владик.
— А мне не всё равно! — повысил голос отец. — Я полжизни на это состояние положил! Для кого старался? Для тебя! А ты... девку с того света приволок!
Варька сидела белая как мел.
Слова падали на неё, как камни, и каждый камень оставлял синяк на душе. Деревенщина... не нашего круга... девка с того света...
Она сжимала край платья, чтобы не разрыдаться прямо здесь, перед ними.
— Спасибо за угощение, — сказала она вдруг, поднимаясь. Голос её звучал глухо, но твёрдо. — Пойду я. Не буду вам мешать.
— Варька, стой! — Владик рванул за ней, схватил за руку уже в коридоре. — Не уходи! Я с ними поговорю! Я заставлю их понять!
— Не надо, — тихо сказала Варька, не поднимая глаз. — Не заставляй. Я сама всё поняла.
Она высвободила руку и пошла к выходу. Владик смотрел ей вслед, и сердце его разрывалось.
— Варька! — крикнул он. — Я приду сегодня! Слышишь? Я приду!
Она не ответила. Только прибавила шагу.
****
На улице мела позёмка.
Снег кружился в воздухе, залеплял глаза, хлестал по щекам.
Варька шла, ничего не видя перед собой, и слёзы текли по лицу, смешиваясь с тающим снегом.
Она шла через всю деревню Гремячий Лог, и люди оборачивались ей вслед — чужая, незнакомая, заплаканная девка в дешёвом тулупчике и сбившемся платке.
Шептались, переглядывались, но Варька никого не видела.
Только на мосту, уже на середине реки, она остановилась.
Встала, вцепившись руками в перила, и завыла.
Тихо, глухо, как воют звери от боли.
— Господи! — крикнула она в пустоту. — За что?! Чем я хуже? Я же люблю его! Люблю!
Никто не ответил.
Только ветер выл в ответ да снег кружился над рекой.
Сколько она так простояла — не помнила. Очнулась, когда кто-то тронул её за плечо.
— Варька, — услышала она голос. — Пойдём. Замёрзнешь ведь.
Это был Петька. Откуда он взялся? Как узнал? Варька не спрашивала. Она просто дала увести себя, позволила обнять, прижать к себе.
— Петь, — прошептала она. — Петь, как же больно...
— Знаю, — тихо сказал он. — Я знаю, Варь. Я тоже через это прошёл. Пойдём. Домой пойдём.
Они пошли по льду, медленно, осторожно. Петька вёл Варьку, поддерживал, когда она спотыкалась, и молчал. Потому что слова были не нужны. Потому что боль — она одна на всех.
На их берегу их ждали. Тонька стояла на пригорке, кутаясь в платок, и смотрела на реку.
Увидев их, бросилась навстречу.
— Варька! — закричала она. — Варька, родная!
Они обнялись втроём — Петька, Тонька и Варька.
Стояли посреди снежного поля, прижимались друг к другу, и Варька плакала навзрыд, уткнувшись Тоньке в плечо.
— Ну что ты, что ты, — гладила её по голове Тонька. — Мы с тобой. Мы рядом. Всегда рядом.
— Они... они сказали... я деревенщина... не нашего круга... — всхлипывала Варька. — А я же ничего... я же просто люблю...
— Дураки они, — твёрдо сказал Петька. — Не понимают ничего. А ты не слушай. Ты у нас самая лучшая.
— Самая, — подтвердила Тонька. — А этот Владик... если он из-за родителей отступится — значит, и не нужен такой.
— Не отступится, — сквозь слёзы сказала Варька. — Он сказал — придёт сегодня. Обещал.
— Ну вот видишь, — улыбнулась Тонька. — Значит, всё образуется.
Они пошли в деревню.
Варьку завели к Тоньке домой, напоили горячим чаем, укутали одеялом. Сидели рядом, молчали и ждали. Ждали, когда Придёт Он.
И он пришёл.
Владик влетел в избу Спириных, запыхавшийся, злой, с глазами, горящими как угли.
— Варька! — крикнул он с порога. — Ты здесь?
Она подняла голову. Глаза её, красные от слёз, смотрели на него с надеждой и страхом.
— Здесь, — сказала тихо.
Он подошёл, упал на колени перед её стулом, взял её руки в свои.
— Прости меня, — заговорил он быстро, сбивчиво. — Прости за них. За то, что они сказали. Я не знал, что так выйдет. Я думал, они поймут. Но они не понимают. Им всё равно. А мне не всё равно. Ты слышишь? Мне только ты важна.
— А как же... родители? — прошептала Варька. — Наследство?
— Плевать! — отрезал Владик. — Уйду из дома, если надо. Буду работать. Землю пахать. Коней пасти. Лишь бы ты была рядом.
Варька смотрела на него и не верила. Неужели такое бывает? Неужели кто-то может отказаться от всего ради неё?
— Ты правда? — спросила она. — Не обманешь?
— Ей-богу, — перекрестился Владик. — Или ты мне не веришь?
Она молчала долго. Потом вдруг улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё.
— Верю, — сказала она. — Верю, Владик.
Они обнялись прямо при всех — при Петьке, при Тоньке, при Витьке, который тоже забежал на шум. А те смотрели и улыбались.
— Ну вот, — сказала Тонька. — А ты боялась.
Петька обнял её за плечи — уже по-хозяйски, по-своему. И Витька, вздохнув, улыбнулся им обоим.
— Ладно, — сказал он. — Пойду я. Дела.
— Какие у тебя дела? — усмехнулась Тонька.
— Разные, — махнул рукой Витька и вышел.
А на улице уже темнело. Зимний вечер опускался на деревню, зажигал огни в окнах, укрывал снегом следы. Где-то далеко, на том берегу, в богатом доме, наверное, ругались родители. Но здесь, в этой маленькой избе, было тепло. Тепло от любви, от дружбы, от надежды.
Варька сидела на лавке, прижавшись к Владику, и смотрела в окно. За стеклом кружились снежинки — лёгкие, пушистые, бесконечные.
— А знаешь, — сказала она тихо. — Я всё равно поздняя ягода. Меня поздно сорвали. Но я сладкая. Правда?
— Правда, — ответил Владик и поцеловал её в висок. — Самая сладкая.
И за окном кружился снег.
Кружился, падал, укрывал землю белым одеялом. Чтобы утром всё началось заново. Новая жизнь. Новая любовь. Новое счастье.
А старая боль осталась там, на том берегу. В богатом доме, где не поняли. В ледяной реке, где плакала Варька. В словах, которые ранили.
Но это уже было вчера. А сегодня — сегодня была любовь. И она была сильнее всего.
. Продолжение следует.
Глава 6