РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Сентябрь в тот год выдался на диво погожий.
После нудных дождей, что поливали землю чуть ли не неделю, вдруг выглянуло солнце, и всё вокруг заиграло красками — золотыми, багряными, охристыми.
Берёзы стояли как свечки в жёлтых платьях, осины дрожали красными листьями, и только дубы упрямо зеленели, не желая сдаваться осени. Воздух сделался прозрачным, звонким, и далеко в нём разносились звуки — стук колотушки, мычание коров, голоса баб на огородах.
У Солодовых наступала горячая пора — уборка картофеля.
Картошка в тот год уродилась на славу: крупная, ровная, чистая. Силантий с утра запряг лошадь, вывез на поле телегу, и работа закипела.
Варька орудовала лопатой наравне с отцом.
Земля после дождей была мягкая, податливая, клубни выскакивали наружу чуть ли не сами, только успевай собирать.
Римма Харитоновна ползала на коленях с ведром, ссыпала картошку в мешки, и лицо её, обычно озабоченное, сейчас раскраснелось от работы и солнца.
— Ишь, красота-то какая, — приговаривал Силантий, останавливаясь передохнуть и отирая пот с лица.
— Земля-матушка, она завсегда отблагодарит, коль по-людски с ей обращаться.
Варька молчала, копая землю с каким-то ожесточением.
После того случая на базаре, после встречи с Владиком, внутри у неё всё бурлило и кипело.
Она и думать о нём запрещала, и не думать не могла.
А тут ещё Петька со своими взглядами, Тонька с обидой... Голова кругом шла.
— Варюха, — окликнул её Силантий, когда они присели перекусить на сене, расстеленном прямо на мешках.
— Ты чего такая сама не своя ходишь последнее время?
Мать вон говорит — ночами не спишь, ворочаешься.
Варька откусила краюху хлеба, посыпанную солью, прожевала, не чувствуя вкуса.
— Да нормально всё, бать, — буркнула она.
— Нормально, — усмехнулся Силантий. — У тебя на лице всё написано, дочка.
Я хоть и старый, а вижу.
Случилось чего?
Варька молчала, глядя куда-то вдаль, туда, где за полем темнел лес. Солнце клонилось к закату, длинные тени легли на землю, и воздух наливался вечерней прохладой.
— Бать, — сказала она вдруг тихо. — А ты мамку как...
ну, когда женился... ты её сразу полюбил или потом?
Силантий поперхнулся квасом, закашлялся, уставился на дочь круглыми глазами.
Потом, справившись с изумлением, хмыкнул в бороду:
— Ишь ты, какие вопросы задаёшь. А тебе-то это зачем?
— Просто так, — Варька отвернулась, делая вид, что разглядывает облако на горизонте. — Интересно.
Силантий помолчал, пожевал травинку, потом ответил серьёзно:
— Я мамку твою с первого взгляда полюбил.
Как увидел на посиделках — она тогда в красном сарафане была, коса во какая, — так сердце и ёкнуло. На всю жизнь.
Так и живём.
Варька вздохнула.
Ей почему-то стало грустно.
У неё сердце не ёкало.
Точнее, ёкало, но непонятно от кого. То ли от Владика, то ли от Петьки, то ли вообще от ветра.
— А если... — начала она и замолчала.
— Что если? — насторожился Силантий.
— Если непонятно? — выпалила Варька.
— Если и так, и не так? Если смотришь на одного, а думаешь о другом?
Силантий крякнул, почесал затылок. Такого разговора у них с дочерью ещё не было.
— Эх, Варюха, — сказал он наконец. — Любовь — она, дочка, штука сложная.
Сама не разберёшь, а уж со стороны и подавно.
Ты сердцем слушай. Оно не обманет.
— А если сердце молчит? — Варька подняла на отца зелёные глаза, полные непонятной тоски.
— Значит, время не пришло, — твёрдо сказал Силантий.
— Ты не торопись, дочка.
Молодая ещё.
Всё успеется.
Он хотел добавить что-то ещё, но Варька вдруг вскочила, отряхнула юбку.
— Бать, я на коне прокачусь, — сказала она быстро. — Душно мне. До ветерка.
— Варька, — окликнул Силантий, но она уже бежала к жеребцу, привязанному к телеге.
Буланый радостно всхрапнул, затанцевал на месте.
Варька вскочила на него легко, по-своему, по-мальчишески, и они понеслись по полю, прямо по стерне, поднимая тучи пыли.
Силантий смотрел вслед и качал головой.
— Вся в меня, — пробормотал он. — Такая же шальная.
Варька летела по полю, и ветер свистел в ушах, выдувая дурные мысли.
Она гнала коня всё дальше и дальше, к лесу, к реке, к той самой излучине, где они тогда дрались с чужими.
Конь устал, перешёл на шаг, и Варька отпустила поводья, давая ему волю.
Они вышли к реке.
Солнце уже почти село, и вода горела багрянцем.
На том берегу, в Гремячем Логу, зажигались огни.
Варька смотрела на них и думала. О чём — сама не знала.
— Вот ты, — заговорила она с конём, поглаживая его по влажной шее. — Ты всё понимаешь, а сказать не можешь.
А люди говорят, говорят, а понять ничего нельзя.
Дура я, да?
Конь фыркнул, мотнул головой.
— То-то же, — вздохнула Варька. — Ладно, поехали домой. Завтра картошку докапывать.
Она развернула коня и поскакала обратно. А на душе стало чуточку легче. Будто ветер унёс часть тяжести.
****
Петька не находил себе места.
Весь день он ходил как в воду опущенный, видел, как Варька с отцом убирают картошку, и места себе не находил.
Хотел подойти, помочь, да боялся.
А вдруг прогонит?
Вдруг засмеёт?
Он стоял за углом своего дома, смотрел на поле, где мелькала Варькина фигурка в синем платье, и сердце его билось где-то в горле. Тёмные волосы его растрепал ветер, синие глаза смотрели с такой тоской, что прохожая тётка Глафира ахнула:
— Петька, ты чего стоишь, как истукан?
Простынешь ведь!
— Да я так, тёть Глаш, — буркнул он и нырнул в калитку.
Он спрятался на чердаке, лёг на старое сено и смотрел в щель на дорогу.
Он знал — рано или поздно Варька поедет верхом.
Она всегда ездит, когда тяжело на душе.
Он изучил её привычки, как свои пять пальцев.
И дождался.
Увидел, как она вылетела на коне из-за пригорка, как понеслась по полю, как скрылась за лесом.
И когда она вернулась — медленно, устало, — сердце его сжалось.
Ему показалось, что она плакала. Или нет?
В темноте не разглядеть.
— Варька, — прошептал он. — Что ж ты делаешь со мной?
А она проехала мимо, даже не взглянув в его сторону.
И Петька понял: для неё он по-прежнему просто Петька, друг, с которым можно подраться и на речку сходить.
А ему этого мало.
Ему нужно всё.
Он сжал кулаки, уткнулся лицом в сено и замер.
Так и пролежал до темноты, пока мать не позвала ужинать.
****
Тонька Спирина сидела на крыльце своего дома и смотрела на дорогу.
Она знала, что Петька где-то здесь, что он мучается, и от этого у неё самой щемило сердце.
После того случая в лесу, после Варькиной пощёчины, Тонька много думала.
О себе, о подруге, о Петьке.
Она вдруг поняла то, чего раньше не замечала.
Петька...
Он всегда был рядом, всегда заступался, всегда смотрел на неё... Нет, не на неё.
На Варьку.
Всегда на Варьку
. А Тонька только сейчас осознала, что сама... что он ей...
— Глупая я, — прошептала Тонька, глотая слёзы. — Глупая и слепая.
Она вспомнила, как Петька на речке смотрел на выходящую из воды Варьку, как краснел и отводил глаза.
Как потом, в лесу, бросился за ней, оставив Тоньку одну.
И как сейчас стоит на дороге, высматривая её, Варьку.
— А я? — прошептала Тонька. — Я-то тебе кто?
В калитку постучали. Тонька вздрогнула, утёрла слёзы.
— Кто там?
— Я, — раздался голос Витьки Лескова. — Тонь, выйди на минуту.
Тонька вздохнула, поднялась, отворила калитку.
Витька стоял на пороге, взъерошенный, с круглыми от волнения глазами.
— Тонь, я это... — начал он и запнулся. — Ты чего плакала?
— Не плакала я, — буркнула Тонька. — Чего надо?
— Да ничего, — Витька переминался с ноги на ногу. — Просто... скучно одному.
Пошли, может, на речку сходим?
Или просто посидим где?
Тонька посмотрела на него.
Витька был хороший парень, добрый, весёлый.
Они с детства дружили, жили по соседству, вместе в школу ходили. Но сейчас, глядя на его конопатое лицо, Тонька видела только Петьку — тёмноволосого, синеглазого, недосягаемого.
— Не пойду я никуда, — сказала она устало. — Устала. Иди один.
— Тонь... — Витька шагнул ближе. — Ты это... если что, я всегда рядом.
Ты знай.
Он развернулся и быстро ушёл, не дожидаясь ответа.
Тонька смотрела ему вслед, и на душе у неё было смутно.
Кажется, она начинала понимать то, чего не замечала раньше.
И от этого понимания становилось только горше.
****
Ночь опустилась на деревню тихая, прозрачная, звёздная.
Где-то далеко лаяли собаки, перекликались петухи — сбились со счёта, думали, что утро.
Варька лежала на сеновале, смотрела в щель на звёзды и думала. О том, что сказал отец. О том, что сердце молчит. Или не молчит? Или просто не хочет говорить правду?
Петька не спал у себя на чердаке.
Он смотрел на ту же звезду и шептал её имя — Варька, Варька, Варька...
Тонька лежала в своей горнице, уткнувшись лицом в подушку, и тихо плакала.
Она плакала о том, что любовь приходит не к тем и не тогда, когда ждёшь.
А Витька сидел на завалинке своего дома, курил украдкой (хотя мать запрещала) и смотрел на окна Тонькиного дома.
Огонь погас, и он знал — она не спит. И тоже думает. Только не о нём.
Холодный ветер шевелил листву, срывал последние жёлтые листья, кружил их в воздухе и бросал под ноги. И в этом кружении было что-то тревожное, предвещающее перемены.
Перемены, которые уже стояли на пороге, готовые войти в каждую дверь.
***
Осень.
Ночи стали длинными, холодными, и утренние зори всё дольше не могли прогнать туман, что стелился по низинам густым молоком.
Звёзды на небе горели ярко и холодно, как льдинки, и месяц, тонкий, как девичий серп, поднимался поздно и быстро прятался за тучи.
Ветер выл в трубах, швырял в окна пригоршни жёлтых листьев, и от этого воя делалось тоскливо и тревожно.
Варьке в эту ночь не спалось.
Она ворочалась на сеновале, кутаясь в тулуп, но сон не шёл.
А когда наконец сморило — приснилось такое, отчего она вскочила в холодном поту.
...Ей снился Владик.
Он стоял на том берегу реки, в белой рубахе, и манил её рукой.
Она шла к нему по воде, а вода была холодная, ледяная, и ноги вязли в тине.
А когда подошла близко — увидела, что это не Владик, а Петька, но с чёрными, как смоль, волосами и чужими глазами.
Он смотрел на неё и молчал, а потом вдруг рассыпался ворохом жёлтых листьев, и ветер подхватил их, закружил, унёс в тёмное небо.
— Варька! — донёсся откуда-то Тонькин голос. — Варька, помоги!
Она обернулась и увидела Тоньку, которая тонула в реке, захлёбывалась, звала на помощь. Варька бросилась к ней, но вода вдруг стала густой, как кисель, и не пускала.
А Тонька уходила под воду, и глаза её, полные укора, смотрели прямо на Варьку.
— Ты! — крикнула Тонька перед тем, как скрыться под водой.
— Ты во всём виновата!
Варька рванулась, закричала и проснулась.
Сердце колотилось где-то в горле, рубаха прилипла к телу.
Варька села, обхватила колени руками, пытаясь отдышаться. Сквозь щели в крыше пробивался бледный утренний свет.
Слышно было, как где-то за деревней перекликаются петухи.
— Чтоб тебя, — прошептала Варька. — Приснится же такое.
Она спустилась с сеновала, умылась ледяной водой из рукомойника, и немного отпустило.
Но осадок остался — тяжёлый, липкий, как та тина из сна.
****
День выдался пасмурный.
Небо обложило серыми тучами, моросил мелкий дождь, и настроение у всех было под стать погоде.
Варька управлялась по хозяйству, когда в калитку влетела Тонька. Красная, злая, с мокрыми от дождя волосами.
— Варька, выйди! — крикнула она ещё с порога.
Варька вышла на крыльцо, нахмурилась:
— Чего орёшь?
— Поговорить надо! — Тонька подбоченилась, глаза её сверкали. — Ты что это с Петькой делаешь?
Варька опешила:
— Чего?
— А того! — Тонька шагнула ближе, не обращая внимания на дождь.
— Он сохнет по тебе, весь извёлся, а ты и ухом не ведёшь!
Ходишь, нос воротишь, думаешь, самая красивая?
Варька сжала кулаки.
Злость поднялась в ней тугой волной, но она сдержалась. Вспомнила сон, Тонькины глаза, полные укора.
— Ты это о чём, Тоня? — спросила она тихо, но в голосе звенело железо. — Петька при чём?
— При том! — Тонька топнула ногой. — Он на тебя смотрит, понимаешь? Только на тебя! А я... а я...
Она осеклась, поняв, что сказала лишнее.
Щёки её залились краской, но дождь скрывал слёзы, что потекли по лицу.
— А ты что? — Варька прищурилась. — Ты, никак, сама на Петьку заглядываешься?
— Не твоё дело! — выкрикнула Тонька.
— Ты ему не нужна, поняла?
Ты только мучаешь его, а сама... сама про того чернявого думаешь, из Гремячего Лога!
Я знаю, видела, как ты на базаре с ним стояла!
Варька побелела.
Это был удар ниже пояса.
Про Владика она никому не рассказывала, даже матери.
Откуда Тонька знает?
— Ты следила за мной? — спросила она глухо.
— А хоть бы и следила! — Тонька уже не могла остановиться.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты изменилась?
Как на Петьку ноль внимания, а сама вдаль смотришь, на тот берег? Думаешь, я дура?
— Замолчи! — крикнула Варька.
— Не замолчу! — Тонька шагнула вперёд. — Ты подруга или кто? А ведёшь себя как... как...
Она не договорила, потому что в калитку влетел запыхавшийся Витька.
Он подбежал к девчонкам, расталкивая их мокрыми руками.
— Вы чего? С ума сошли? — закричал он. — Вся деревня сбежится сейчас! Тоня, уймись!
— Не лезь! — Тонька оттолкнула его. — Это не твоё дело!
— Моё! — Витька вдруг стал серьёзным.
— Ты моя соседка, и я за тебя отвечаю!
А ты тут скандалы затеваешь из-за Петьки, который на тебя даже не смотрит!
Тонька замерла, будто её ударили. Слова Витьки попали в самую боль. Она взглянула на него, и в глазах её была такая мука, что Витька сразу пожалел о сказанном.
— Тонь... — начал он, но она уже развернулась и побежала прочь, разбрызгивая грязь.
Витька бросился было за ней, но остановился, обернулся к Варьке.
Та стояла белая как мел, сжав кулаки так, что кости хрустели.
— Ты как? — спросил Витька осторожно.
— Нормально, — отрезала Варька. — Иди за ней.
Не дай бог, чего с собой сделает.
Витька кивнул и убежал.
А Варька ещё долго стояла под дождём, глядя на калитку, за которой скрылась Тонька.
В душе её было пусто и холодно, как в этом осеннем дне.
****
Вечером, как и было заведено с детства, молодёжь собралась на гулянку.
Правда, гулянки теперь были не те, что летом — с хороводами и песнями до утра.
Осенью собирались в чьей-нибудь избе, если пускали хозяева, или на расчищенном месте за околицей, где жгли костёр, грелись, пели под гармонь.
В этот раз гуляли на выгоне, у реки. Костер полыхал ярко, бросая на лица собравшихся красные, пляшущие тени.
Парни курили, девки сидели на брёвнах, перешёптывались, поглядывали на парней.
Гармонист, пожилой уже дядька, наяривал «Барыню», и кое-кто даже пустился в пляс, несмотря на холод.
Варька сидела в стороне, на поваленном дереве, подальше от костра.
Платье на ней было то самое, новое, зелёное, под цвет глаз, и алая лента в косе, но всё это сейчас казалось ей чужим, ненужным.
Она смотрела на огонь и никого не видела.
Петька заметил её сразу.
Он тоже сидел поодаль, с парнями, но взгляд его то и дело уходил туда, где в темноте, освещаемая лишь отсветами костра, замерла тонкая фигурка.
Сердце его билось неровно, в груди теснило.
— Чего сидишь как сыч? — толкнул его Витька. — Подошёл бы, поговорил.
— Не пойдёт, — буркнул Петька. — Видишь, она не в духе.
— А ты сделай так, чтоб в духе была, — настаивал Витька
. — Вон, конфет купил, угости.
Петька вздохнул, поднялся и, пересилив себя, направился к Варьке.
Сердце колотилось так, что, казалось, все слышат.
— Варь, — сказал он, подойдя. — Прими конфетку. Сладкая, карамель.
Варька подняла на него глаза.
В них плясали отблески костра, и Петька на мгновение потерял дар речи.
Такая она была красивая сейчас — грустная, задумчивая, с алым отсветом на щеках.
— Спасибо, Петь, — тихо сказала Варька и взяла конфету.
— Ты садись, если хочешь.
Петька осторожно присел рядом на корточки, боясь спугнуть.
Молчали, глядя на огонь.
Где-то рядом заливисто смеялись девки, парни перебрасывались шутками, но для них двоих этот шум был будто издалека.
— Ты чего грустная? — спросил Петька.
— Да так, — пожала плечами Варька. — Всё надоело.
— Что всё?
— Всё, — она обвела рукой вокруг. — И гулянки эти, и разговоры, и люди... Надоело всё.
Петька помолчал, потом сказал осторожно:
— А я вот рад, что ты здесь.
Я всегда рад, когда ты рядом.
Варька взглянула на него с удивлением.
В Петькиных синих глазах, освещённых костром, было столько нежности, что у неё защемило сердце.
— Петь, ты чего? — спросила она тихо. — Ты это... не влюбился ли часом?
Петька вспыхнул, хотел что-то сказать, но в этот момент к ним подошла Тонька.
Она была с Витькой, который вёл её под руку, будто боялся, что она сбежит.
Тонька выглядела заплаканной, но держалась гордо.
— Места здесь мало? — спросила она, глядя на Варьку с вызовом.
— Хватит всем, — холодно ответила Варька, отодвигаясь на бревне.
Тонька села по другую сторону костра, демонстративно отвернувшись.
Витька пристроился рядом с ней, бросив на Петьку умоляющий взгляд: мол, не дай им сцепиться.
Но сцепиться не дала сама обстановка.
К костру подошли ещё люди, начались хороводы, и Варька с Тонькой оказались по разные стороны круга.
Варька плясала, но без души, механически, и многие, глядя на неё, перешёптывались.
— Глянь-ка на Солодову, — говорили бабы.
— Исхудала-то как, почернела. Не случилось ли чего?
— А то не знаете, — подхватывали другие. — С пацанами нашими всё вожжается, вот и довожжалась. Небось, нагуляла себе забот.
Варька слышала эти шёпоты, но делала вид, что не слышит.
Только губы её сжимались туже и глаза становились темнее.
Когда гулянка подходила к концу, Тонька вдруг оказалась рядом. Крикнула, перекрывая шум:
— Варька, поговорить надо!
— Говори, — Варька остановилась.
— Не здесь, — Тонька кивнула в сторону, к реке. — Отойдём.
Они отошли к самой воде, где костёр светил уже слабо и темнота сгущалась. Ветер шевелил пожухлую траву, где-то ухал филин.
— Ты на Петьку не зарься, — выпалила Тонька. — Поняла?
Он мой.
Варька усмехнулась:
— С чего это он вдруг твой?
— А с того! — Тонька шагнула ближе. — Я его люблю, поняла?
Давно люблю, а ты... ты тут со своим чернявым, а Петьку мучаешь!
— Я никого не мучу, — Варька почувствовала, как злость снова поднимается.
— Петька мне друг, и ничего больше. А ты... ты бы радовалась, что у тебя друг есть, а не скандалила.
— Мне не дружба нужна! — выкрикнула Тонька.
— Ты ничего не понимаешь!
Она развернулась и побежала в темноту, к деревне.
Варька осталась одна у реки. Смотрела на чёрную воду, на отражение месяца, и думала.
О том, как всё сложно, как всё перепуталось.
Петька любит её, она не знает, кого любит, Тонька любит Петьку, Витька любит Тоньку... И всем больно.
И всем плохо.
— Господи, — прошептала Варька. — За что мне это?
Сзади послышались шаги. Она обернулась — подходил Петька.
— Варь, ты чего тут? — спросил он встревоженно.
— Я видел, Тонька побежала...
Вы поругались?
— Поругались, — кивнула Варька. — Из-за тебя, между прочим.
— Из-за меня? — Петька удивился.
— Ага, — Варька вздохнула.
— Она тебя любит, Петь.
А ты... ты на меня смотришь.
Вот она и злится.
Петька замер. Потом тихо сказал:
— А я не могу на неё смотреть, Варь. Я только на тебя могу.
И ничего с собой не поделаю.
Они стояли у реки, и ветер трепал их волосы. Костер позади догорал, люди расходились. Было холодно и тихо, и только вода плескалась у ног.
— Иди домой, Петь, — сказала Варька устало. — Поздно уже.
— А ты?
— И я пойду. Посижу ещё немного.
Петька постоял, помялся, но ушёл.
А Варька осталась.
Смотрела на тот берег, где в темноте угадывались огни Гремячего Лога. Думала о Владике.
О его карих глазах, о его букете, который она выбросила. О том, что он сказал: «Мы ещё встретимся».
— Встретимся ли? — прошептала она ветру.
Ветер ответил завыванием в кустах. Месяц спрятался за тучи.
Стало совсем темно и холодно. Варька поёжилась, поднялась и побрела домой.
А на душе было пусто и сиротливо, как в этом поле, как в этой ночи, как во всей этой осени, что вступала в свои права.
Над деревней пропел поздний петух — раз, другой, третий. И снова стало тихо. Только ветер гулял по пустым улицам, гоняя жёлтые листья, и звёзды, холодные и равнодушные, смотрели на землю с высоты.
А где-то в Гремячем Логу, в богатом доме, не спал чернявый парень.
Он стоял у окна, смотрел в сторону их деревни и тоже думал.
О зелёных глазах, о дерзкой девчонке, которая плюнула ему в лицо. И улыбался в темноте.
— Варька, — прошептал он. — Скоро увидимся.
И месяц, выглянув на миг, осветил его лицо — красивое, дерзкое, с хитринкой в тёмных глазах.
. Продолжение следует.
Глава 4