РАССКАЗ. ГЛАВА 6.
Декабрь подкатил незаметно, навалил сугробов по самые крыши и сковал реку таким льдом, что по нему теперь не только ходили, но и ездили на санях, сокращая путь между деревнями.
Морозы стояли трескучие — по ночам звёзды высыпали на небе густо, ярко, и казалось, что до них можно дотянуться рукой.
Днём солнце поднималось невысоко, но снег искрился так, что глаза слепило, и ребятня носилась по улицам, лепила баб, играла в снежки, пока совсем не закоченеют.
Приближались Святки — самое весёлое время в деревне.
Девки готовились к гаданиям, парни — к посиделкам, бабы пекли пироги и стряпали кутью.
В избе Солодовых тоже пахло сдобой и корицей — Римма Харитоновна хлопотала у печи, напевая старинные колядки.
Варька помогала матери, но мысли её были далеко.
Владик не появлялся уже третий день.
После того памятного разговора, когда он пообещал уйти из дома, Варька ждала, но он не приходил. Сердце её то замирало от страха, то колотилось от надежды.
А вдруг передумал? А вдруг родители не пустили?
А вдруг...
— Варька, перестань трястись над квашнёй, — ворчала мать. — Всё перемешаешь.
Иди лучше к Тоньке сходи, проветрись.
— Не хочу, мам, — отмахивалась Варька.
— А чего хочешь? — прищурилась Римма Харитоновна. — Ждёшь кого?
Варька промолчала.
Мать вздохнула, покачала головой, но ничего не сказала.
Она уже знала от Тоньки про ту историю в Гремячем Логу, и сердце её болело за дочь.
— Мам, — вдруг спросила Варька. — А если он придёт? Если скажет, что ушёл от родителей?
Что нам делать?
Римма Харитоновна долго молчала, помешивая ухватом в печи.
Потом ответила:
— А что делать? Примем. Люди мы или кто? Не чужие. Пусть живёт, коли место найдётся.
Вон, на сеновале можно устроить. А там видно будет.
Варька подбежала к матери, обняла её, прижалась.
— Мамка ты моя родная, — прошептала она. — Спасибо.
— Ладно, ладно, — отмахнулась мать, но глаза её повлажнели. — Иди уж. Вон, кажись, кто-то идёт.
Варька выглянула в окно и замерла. По улице, проваливаясь в сугробы, шёл Владик.
Он был без шапки, в одном полушубке, нараспашку, и тащил за спиной большой мешок.
Варька вылетела на крыльцо, забыв накинуть платок.
— Владик! — крикнула она. — Ты... ты что?
Он подошёл, остановился, тяжело дыша. Глаза его горели, щёки раскраснелись от мороза.
— Я ушёл, — сказал он просто. — Совсем. Собрал вещи и ушёл. Больше я туда не вернусь.
Варька смотрела на него и не верила.
Потом бросилась на шею, обхватила руками, прижалась к холодному полушубку.
— Глупый! — шептала она. — Глупый, замёрз ведь! Иди в дом!
Силантий, вышедший на шум, окинул Владика цепким взглядом.
— Значит, тот самый? — спросил он.
— Тот самый, — ответил Владик, глядя ему прямо в глаза. — Здравствуйте, Силантий... Петрович? Простите, не знаю отчества.
— Просто Силантий, — усмехнулся отец. — Заходи, раз пришёл. Разговор есть.
Они зашли в избу.
Римма Харитоновна всплеснула руками, увидев гостя, заметалась, стала накрывать на стол.
Владик поставил мешок у порога, снял полушубок, остался в простой рубахе, подпоясанной ремнём.
Он был широк в плечах, статен, и даже в этой простой одежде видно было — не мужик, а барин.
Но взгляд открытый, прямой, без спеси.
— Садись, — указал Силантий на лавку. — Рассказывай.
Владик сел, положил руки на стол. Рассказал всё без утайки — и про разговор с отцом, и про то, как мать плакала, и про то, как он собрал вещи и ушёл, хлопнув дверью.
— Не нужны мне их деньги, — закончил он. — Я сам работать буду. Землю пахать умею, с конями обращаться умею, в городе работал на заводе — научусь чему надо. Лишь бы Варька рядом была.
Силантий слушал, поглаживая бороду. Римма Харитоновна украдкой вытирала слёзы кончиком платка.
— Ну что ж, — сказал наконец Силантий.
— Похвально.
Только ты пойми, Владислав... или как тебя? У нас не разгуляешься. Изба маленькая, еда простая, работы много. Не забалуешь.
— Я не за тем пришёл, — твёрдо ответил Владик. — Я работать готов. С утра до ночи.
Лишь бы приняли.
Силантий переглянулся с женой, потом кивнул:
— Оставайся. Пока на сеновале устроим. А там видно будет.
Варька, проводи гостя.
Варька схватила Владика за руку и потащила на сеновал.
Там, в душистом сене, они обнялись и долго сидели, прижавшись друг к другу.
В щели пробивался холодный свет, пахло морозом и сеном, и было так хорошо, так спокойно, как никогда в жизни.
— Ты не пожалеешь? — спросила Варька шёпотом. — Не захочешь обратно?
— Никогда, — ответил он. — Ты моя семья теперь. Только ты.
А в деревне уже разнеслись слухи. Тонька прибежала запыхавшаяся:
— Варька! Говорят, твой Владик ушёл из дома! Правда?
— Правда, — улыбнулась Варька. — У нас теперь живёт.
На сеновале.
— Ой, девки! — всплеснула руками Тонька. — Вот это любовь!
Прямо как в книжках!
Они сидели у Тоньки в избе, пили чай с вареньем, и Варька впервые за долгое время была по-настоящему счастлива.
— А у вас с Петькой как? — спросила она.
Тонька засмущалась, затеребила платок.
— Да вроде ничего, — сказала она. — Ходит всё ко мне.
Вчера на санках катались, потом провожал... Долго стояли у калитки. Говорил что-то, а я не поняла.
— Что говорил?
— Ну... что я ему нравлюсь. Что без меня скучно.
Что Варька — это прошлое, а я... — Тонька замолчала, покраснела.
— А ты? — подтолкнула Варька.
— А я... люблю я его, Варь. Давно люблю. А теперь, кажется, и он меня... — она всхлипнула
. — Боюсь только, что это не надолго. Что одумается.
— Не одумается, — уверенно сказала Варька.
— Петька не такой.
Если полюбил — насовсем.
— А Витька? — вздохнула Тонька. — Жалко мне его. Ходит сам не свой. То к нам зайдёт, то уйдёт. Страдает.
— Переживёт, — сказала Варька. — Не маленький.
И для него кто-нибудь найдётся.
Они помолчали, думая каждая о своём.
****
Святки наступили шумно и весело. Молодёжь собиралась на посиделки, рядилась, ходила колядовать. Владик влился в деревенскую жизнь быстро — помогал Силантию по хозяйству, колол дрова, чистил снег. Работал так, что старый Солодов только диву давался:
— Ишь ты, барин, а руки золотые. Не зазнался.
Владик только улыбался.
Ему нравилась эта жизнь — простая, честная, без притворства.
Нравилось видеть Варьку каждый день, нравилось чувствовать себя нужным.
Накануне Рождества, когда уже стемнело и зажглись звёзды, в избе Солодовых собрались все: Варька с Владиком, Тонька с Петькой, даже Витька пришёл — не один, а с какой-то стеснительной девушкой из соседней деревни, которую привёл знакомиться.
— Знакомьтесь, — сказал он, краснея. — Это Катя. Мы на ярмарке познакомились.
Катя оказалась милой, румяной, с ямочками на щеках.
Тонька переглянулась с Варькой и облегчённо вздохнула.
Витька больше не будет страдать.
Сидели за столом, пили чай, ели пироги.
Силантий, разомлевший от тепла и угощения, затянул старинную песню. Римма Харитоновна подтягивала тонким голоском.
Молодёжь слушала, затаив дыхание.
— Эх, хорошо, — сказал Петька, обнимая Тоньку. — Как в раю.
— В раю не были, — усмехнулся Владик.
— А здесь и правда хорошо.
Варька смотрела на всех — на своих, на любимых, на родных — и чувствовала, как сердце переполняется благодарностью. Сколько всего случилось за этот год! Сколько слёз пролито, сколько ссор, сколько обид...
А теперь все они здесь, вместе, за одним столом.
И любовь, и дружба, и надежда.
За окном взошла луна, осветила заснеженную улицу. Начиналась Святочная ночь — волшебная, таинственная, сулящая чудеса.
— Девки , пойдём гадать! — закричала Тонька. — Пойдём, пока не поздно!
Девки засобирались, накинули платки, высыпали на улицу.
Парни — за ними, с шутками, с прибаутками.
Гадали на валенках — кидали через забор, смотрели, куда носок укажет. Тонькин валенок упал в сторону дома Петьки — все засмеялись, заулюлюкали.
Варька кинула — валенок улетел далеко, прямо к реке, к тому берегу. Она испуганно взглянула на Владика.
— К чему бы это? — спросила тихо.
— К долгой дороге, — ответила какая-то старуха, проходившая мимо. — Быть тебе, девка, на чужой стороне.
Варька побледнела. Владик обнял её за плечи.
— Не слушай, — сказал он. — Где ты, там и я. Поняла? Никуда не денешься.
А потом гадали на зеркалах — в бане, при свечах, страшно и таинственно. Тонька увидела в зеркале Петькино лицо — и взвизгнула от радости. Варька долго вглядывалась в тёмную глубину, но ничего не увидела, кроме своего отражения и пляшущего огонька свечи.
— Не вижу, — прошептала она. — Ничего не вижу.
— И не надо, — раздался голос Владика из темноты. Он стоял за дверью, ждал. — Всё и так видно. Выходи.
Она вышла, и они долго стояли на морозе, глядя на звёзды.
Такие яркие, такие близкие, что казалось — рукой подать.
— О чём думаешь? — спросил Владик.
— О будущем, — ответила Варька. — Что там? Как мы?
— Хорошо, — твёрдо сказал он. — Будет хорошо. Я тебе обещаю.
Она поверила. Потому что не верить ему было невозможно.
А наутро, в Рождество, случилось то, чего никто не ждал. В избу Солодовых влетела запыхавшаяся соседка:
— Варька! Там к тебе... приехали!
Из Гремячего Лога! Родители Владика!
Варька замерла, побледнела. Владик сжал кулаки.
— Не бойся, — сказал он. — Я с тобой.
Они вышли на крыльцо.
У калитки стояли сани, запряжённые парой сытых лошадей.
Из саней выбиралась Елена Станиславовна, закутанная в дорогую шубу, а следом, кряхтя, вылезал Игнатий Петрович.
— Здравствуйте, — холодно сказала Елена Станиславовна, оглядывая покосившийся забор, убогий двор, Варьку в старом тулупе. — Здесь живёт наш сын?
— Здесь, — ответил Владик, выходя вперёд.
— И отсюда я никуда не пойду.
— Не говори глупостей, — осадил его отец. — Собирай вещи.
Едем домой. Мать извелась вся, Рождество без тебя.
— Нет, — коротко ответил Владик.
— Что значит — нет? — взвилась Елена Станиславовна. — Ты наш сын! Мы тебя растили, кормили, одевали! А ты... променял нас на эту...
— Не смейте! — перебил Владик, и голос его зазвенел.
— Не смейте её обижать.
Она лучше всех вас, вместе взятых. Честная, добрая, настоящая. А вы... вы только о деньгах думаете.
Игнатий Петрович побагровел:
— Да как ты смеешь, щенок! Я тебя лишу наследства! Ни копейки не получишь!
— А мне не надо, — спокойно ответил Владик. — Я сам заработаю.
Руки есть, голова есть. А вас... прощайте.
Он развернулся и пошёл в дом, увлекая за собой Варьку.
Та оглянулась и увидела, как Елена Станиславовна, всхлипывая, уткнулась мужу в плечо.
Игнатий Петрович стоял, сжимая кулаки, и смотрел на дверь, за которой скрылся сын.
— Поехали, — сказал он наконец жене. — Не слышит. Потом одумается.
Сани тронулись, увозя родителей обратно в Гремячий Лог
. А в избе Солодовых Владик сидел на лавке, обхватив голову руками, и Варька гладила его по спине.
— Ты молодец, — шептала она. — Сильный.
— Это они сильные, — глухо ответил он. — А я... я теперь один.
— Не один, — сказала Варька. — Я с тобой. И батя, и мамка, и Тонька, и Петька... Мы все с тобой. Понял?
Он поднял голову, посмотрел на неё. В глазах его стояли слёзы — первый раз Варька видела его плачущим.
— Понял, — сказал он. — Спасибо.
За окном падал снег.
Крупный, пушистый, он укрывал землю, заметал следы саней, стирал границы между деревнями. Начинался новый день.
И новая жизнь.
А в избе пахло пирогами и ёлкой. Горели свечи. И было тепло.
Очень тепло, несмотря на мороз.
****
Прошло три года.
Весна в тот год выдалась ранняя и дружная.
В конце марта уже зазвенели капели, с крыш полетели сосульки, разбиваясь на льду с хрустальным звоном, а к середине апреля снег сошёл почти весь, обнажив прошлогоднюю траву и первую, робкую зелень.
Река взломала лёд с шумом и треском, понесла льдины вниз, к большой воде, и вскоре разлилась широко, затопив низины и подступив к самым огородам.
Но никто не роптал — вода нужна земле, земля ждала пахаря.
В деревне всё переменилось. Да и сама деревня стала другой — больше, краше, веселей. Появились новые дома, новые люди, новая жизнь.
Варька стояла на крыльце своего дома — не старого, отцовского, а нового, срубленного Владиком собственноручно при помощи Петьки и Витьки.
Дом получился ладный, крепкий, с резными наличниками и высокой крышей. Рядом — конюшня, где ржали кони, среди которых и старый буланый жеребец, и молодые, прикупленные недавно.
Варька изменилась.
Исчезла прежняя угловатость, пропали вечные синяки на коленках. Она стала статнее, мягче, но глаза горели всё тем же зелёным огнём. Только теперь в них прибавилось спокойной уверенности и мудрости. Платье на ней было простое, домашнее, но ладно скроенное, волосы убраны под красивый платок, из-под которого выбивались светлые пряди.
Рядом с ней стоял Владик — возмужавший, широкоплечий, с тёмной бородкой, которой три года назад и в помине не было.
Он обнимал жену за плечи и смотрел туда же, куда и она, — на дорогу, что вела от реки к деревне.
— Едут, — сказал он.
По дороге тянулись подводы.
В первой, нарядной, сидели Силантий с Риммой Харитоновной — оба приодетые, важные, но с лицами, сияющими счастьем.
За ними — ещё подводы, с гостями, с подарками, с музыкой.
— Ну что, ягодка, — повернулся Владик к Варьке. — Готова?
— Готова, — улыбнулась она и прижалась к нему.
А начиналось всё три года назад, той зимой, когда Владик ушёл из родительского дома.
Первое время было трудно.
Очень трудно. Игнатий Петрович, разгневанный упрямством сына, действительно лишил его наследства и даже не пытался наладить отношения. Елена Станиславовна слала письма с оказией, умоляла вернуться, но Владик был непреклонен.
— Я сам, — говорил он. — Своим горбом.
И работал. С утра до ночи. Падал с ног от усталости, но не жаловался. Силантий, глядя на него, только головой качал:
— Ишь ты, барин, а хватка мужицкая. Не пропадёт.
Весной Владик с Петькой и Витькой подались на заработки — плотничали в городе, рубили дома, чинили крыши.
Осенью вернулись с деньгами и заложили свой дом.
— Твой, Варька, — сказал он, показывая на расчищенное место. — Здесь наш дом будет. Наш, понимаешь? Не мой, не твоих родителей, а наш.
Варька плакала от счастья.
Тонька с Петькой поженились через год.
Петька, наконец, прозрел и увидел, кто всё это время был рядом. Свадьбу гуляли всей деревней — шумно, весело, с гармошкой и плясками.
Витька был дружкой и, глядя на счастливого Петьку, не завидовал, а радовался.
Его Катя, та самая, с ямочками на щеках, уже ждала его под венцом.
Всё наладилось. Всё встало на свои места.
А через два года случилось чудо. Игнатий Петрович, измученный гордостью и тоской по сыну, не выдержал.
Приехал один, без жены, встал у ворот нового дома и долго стоял, не решаясь войти.
Владик увидел его из окна.
Вышел. Они стояли друг напротив друга — отец и сын, и оба молчали.
— Прости, — сказал наконец Игнатий Петрович. — Дурак я был. И мать дура. Прости, сынок.
Владик молчал долго. Потом шагнул вперёд и обнял отца.
— Заходи, — сказал он. — Варька пироги испекла.
С тех пор отношения наладились. Елена Станиславовна тоже приезжала, сначала робко, потом смелее.
Увидела, как живут сын с невесткой, как чисто, как уютно, как Варька хлопочет по хозяйству, и оттаяла.
— Ты прости меня, Варвара, — сказала она однажды. — Я тогда... сгоряча. Ты хорошая. Я теперь вижу.
Варька обняла её. Что прошло, то прошло. Главное — настоящее.
И вот сегодня, в это майское утро, они встречали гостей.
Повод был особенный — Владик с Варькой ждали ребёнка.
Первенца.
Позднего, как сама Варька когда-то, но оттого ещё более желанного.
Римма Харитоновна, узнав о беременности дочери, расплакалась и три дня не могла успокоиться. Силантий ходил гоголем, при каждой встрече с Владиком жал ему руку и хлопал по плечу.
— Молодец, зять! — гремел он. — Уважил!
Владик смущался, но был счастлив.
А сегодня собрали всех. И родителей, и друзей, и соседей. Столы накрыли во дворе — погода позволяла, солнце грело по-весеннему щедро.
Гости съезжались.
Тонька с Петькой — румяные, весёлые, с годовалым карапузом на руках. Витька с Катей — Катя уже округлилась, ждала второго. Родители Владика — Игнатий Петрович при параде, Елена Станиславовна с корзиной гостинцев.
И конечно, Силантий с Риммой Харитоновной — главные виновники торжества, будущие бабушка и дедушка.
— Ну, с поздней ягодой! — поднял тост Силантий, когда все уселись за стол. — Я когда-то так Варьку называл. Поздняя ягода — она всегда самая сладкая. А теперь и у неё ягодка будет. Тоже, поди, поздняя?
— Поздняя, — улыбнулась Варька, гладя округлившийся живот. — Осенью ждём.
— Ну вот, — крякнул Силантий. — Круг замкнулся. Ягода к ягоде.
Все засмеялись, зашумели, зазвенели рюмками.
А вечером, когда гости разошлись, Варька с Владиком сидели на крыльце, глядя на закат.
Солнце садилось за реку, окрашивая небо в розовый и золотой. Где-то вдалеке мычали коровы, перекликались птицы, пахло молодой травой и распустившимися почками.
— Счастлива? — спросил Владик, обнимая её.
— Очень, — ответила Варька. — А ты?
— Я тоже. Знаешь, о чём я думаю? — он помолчал. — О том, что если бы я тогда не пришёл на ту реку, если бы не увидел тебя... ничего бы этого не было.
— Было бы, — улыбнулась Варька. — Судьба, она своё возьмёт. Мы бы всё равно встретились.
— Думаешь?
— Знаю.
Она посмотрела на реку, на мост, соединяющий два берега, на тот берег, где когда-то был чужой, а теперь стал своим.
— Владик, — сказала она вдруг. — А ты не жалеешь? Что ушёл оттуда, из богатства?
— Ни секунды, — ответил он твёрдо. — Здесь моё богатство. Ты. Дом. Друзья. Ребёнок. А деньги... деньги наживём.
Варька прижалась к нему, и они долго сидели молча, слушая, как затихает деревня, как зажигаются первые звёзды.
Где-то запел соловей — сначала робко, пробуя голос, потом смелее, заливистее. Весна вступала в свои права. Новая жизнь начиналась.
— Как назовём? — спросил Владик.
— Если мальчик — Петром, в честь Петьки, — улыбнулась Варька. — Если девочка — Тоней, в честь Тоньки.
— А если двое? — пошутил он.
— Тогда и Витьку не забудем, — засмеялась она.
Ночь опускалась на землю тихая, тёплая, звёздная. Где-то в избе Спириных плакал ребёнок — Тонька укачивала маленького Петра Петровича. Где-то Витька с Катей шептались о своём. Где-то Силантий с Риммой Харитоновной пили чай и вспоминали молодость. Где-то в Гремячем Логу Игнатий Петрович с Еленой Станиславовной радовались, что сын простил.
А здесь, на крыльце нового дома, сидели двое. Он и она. Варька и Владик. Поздняя ягода и тот, кто её сорвал.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— И я тебя, — ответила она.
И в этом не было ничего лишнего. Только правда. Только жизнь. Только любовь.
А над рекой поднималась луна — большая, круглая, серебряная. Освещала мост, соединяющий берега, освещала деревню, освещала их дом.
И было тихо. И было хорошо. И будет всегда.
. Конец