РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Отец уехал спозаранок, даже не попив чаю.
Анфиса слышала сквозь сон, как он возился в сенях, как скрипнула калитка, как затарахтела телега по ухабам. Хотела вскочить, спросить — куда? — но сон сморил, и она провалилась обратно в темноту.
Проснулась, когда солнце уже вовсю золотило половицы.
В избе было пусто и тихо, только мухи жужжали под потолком да мышь скреблась где-то за печкой. Анфиса вскочила, умылась наскоро, подоила корову, задала корм курам. Сердце ныло — нехорошо ныло, будто предчувствовало что-то.
Отец вернулся к обеду. Анфиса услышала скрип телеги еще издали и выбежала за ворота. Отец сидел на телеге сам не свой — задумчивый, хмурый, но в глазах горел какой-то странный огонек, будто он нашел клад и теперь не знал, радоваться или бояться.
— Батя? — окликнула Анфиса.
Отец спрыгнул с телеги, отвязал Маньку, повел в конюшню. Анфиса пошла следом, ждала, не решаясь спрашивать. Отец задал сена, похлопал лошадь по шее и только тогда обернулся к дочери.
— Пойдем в избу, — сказал глухо. — Разговор есть.
В избе он сел за стол, долго молчал, крутил в руках картуз. Анфиса присела напротив, сцепила руки под столом, чтобы не дрожали.
— Был я, дочка, в Сосновке, — начал отец. — У мельника.
Анфиса удивилась:
— У мельника? А зачем?
Отец поднял на нее глаза — усталые, но с тем самым огоньком.
— Мельник там новый. Вернее, не новый, а года два как обосновался. Аким Саженцев. Мужик справный, при деньгах. Мельница у него паровая, первая в округе. К нему со всей волости зерно возят.
— И что? — не поняла Анфиса.
Отец вздохнул, потер лицо ладонью.
— Вдовец он, Аким-то. Жена у него год как померла. Ребенок остался — девочка двух лет. Живет один, хозяйство большое, мельница, прислуга есть, а бабы в доме нет. Дочку растить некому.
У Анфисы похолодело внутри. Она поняла, к чему клонит отец, но не хотела верить.
— Батя... ты что?
— А что? — отец нахлобучил картуз на колено. — Мужик справный, нестарый еще — сорок лет всего. Хозяйство — завидное. Мельница, земли, скотина. Дом — полная чаша. И один. Ребенок малый. Ему хозяйка нужна, а тебе — муж. Чем не пара?
Анфиса молчала, только побелела вся. Сорок лет... Это ж почти в два раза старше ее. И с ребенком. И мельница. И чужой совсем.
— Батя, — выговорила она с трудом. — Я ж его не знаю. И он меня не знает. Как же так?
— А так, — отец нахмурился. — Жизнь, дочка, не ждет, пока мы познакомимся да привыкнем. Я с ним поговорил. Мужик он серьезный, толковый. Не пьет, не курит, дело знает. Мельницу сам поставил, сам управляет. Люди его уважают.
— А какой он? — тихо спросила Анфиса.
Отец задумался, подбирая слова.
— Высокий, плечистый. Глаза темные, карие. Усы носит, как урядник. Строгий с виду, но говорил со мной уважительно. Не спесивый, хоть и богатый.
Он помолчал, потом добавил неохотно:
— Только удивился он очень, что я сам дочку сватаю. Спросил прямо: «Чего это вы, Тимофей Маслов, сами невесту предлагаете? Али дочка у вас с изъяном каким?» Пришлось объяснять, что ты у меня одна, что мать померла, что боюсь не успеть пристроить тебя.
— И что он? — Анфиса затаила дыхание.
— Сказал, что заедет на днях. Посмотрит на тебя. — Отец отвел глаза. — Сказал: «Погляжу на товар, тогда и решу».
Эти слова ударили Анфису как пощечина. Товар... Значит, она товар. Значит, приедет чужой мужик, оглядит ее, как лошадь на базаре, и решит — годится или нет.
— Батя... — прошептала она. — Как же так? Я ж не товар.
Отец поднял на нее глаза — и столько в них было боли, что Анфиса осеклась.
— А кто ж ты, дочка? — спросил он тихо. — В девках вы все товар. И меня так же выбирали, и мать твою. Так заведено. Мужик выбирает бабу, баба — мужика. А иначе нельзя.
— А если я не понравлюсь? — спросила Анфиса.
— Понравишься, — отец вздохнул. — Ты у меня красивая. И работящая. Чего ж не понравиться?
— А если он... злой? — прошептала она.
Отец долго молчал. Потом встал, подошел к окну, посмотрел на улицу, где пылила дорога и купались воробьи в луже.
— Не знаю, дочка. Не знаю. Но богатый. С ним не пропадешь. И свекрови нет. И ребенок малый — приживешься, вырастишь. А там, глядишь, и свои пойдут.
Анфиса молчала.
Она думала об Ипате — о его добрых глазах, о том, как он покраснел тогда на ярмарке, о том, как смотрел на нее сегодня с покоса. И о Еремее — нескладном, бедном, но, говорят, добром. И о мельнике Акиме — чужом, старом, с усами, как у урядника, и с карими глазами, которые будут ее оценивать.
— Когда приедет? — спросила она.
— Сказал, на днях. Может, завтра, может, послезавтра. Велел передать, чтоб ты дома была.
Анфиса кивнула. Говорить больше не могла — горло перехватило.
Отец подошел, положил руку на плечо.
— Ты не бойся, дочка. Я рядом буду. Если что не так — скажу. Не неволю.
— Спасибо, батя, — прошептала Анфиса.
Но оба знали: куда она денется? Куда пойдет? В девках сидеть до старости? По чужим углам мыкаться? Нет у нее выбора. Только выбирать из того, что предлагают.
После обеда отец велел идти на луг — досушивать сено, пока погода стоит.
Анфиса обрадовалась: работа, она от мыслей спасает. Накинула платок, взяла грабли и пошла через огороды, знакомой тропинкой.
На лугу было людно. Кто-то еще косил, кто-то греб, кто-то уже метал стога. В воздухе стоял дух свежескошенной травы, цветов, нагретой земли. Пели птицы, стрекотали кузнечики, где-то далеко мычала корова — мирная, привычная картина.
Анфиса нашла свой участок, где они с отцом вчера оставили валки, и принялась за работу.
Грабли ходили в руках привычно, мерно, мысли уходили, оставалось только тело — спина, руки, ноги. Так легче.
Она не заметила, как кто-то подошел. Очнулась, только когда тень упала на траву рядом.
— Здравствуй, Анфиса.
Она подняла голову и обмерла. Перед ней стоял Ипат. Высокий, широкоплечий, в мокрой от пота рубахе, с граблями в руках. И смотрел на нее так, будто от этого взгляда зависела его жизнь.
— Здравствуй, — выдохнула Анфиса.
Сердце заколотилось где-то в горле. Она оглянулась по сторонам — бабы работали неподалеку, но вроде не смотрели. Пока.
— Ты чего здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Кошу, — ответил Ипат. — Участок у нас рядом. Я видел, как ты пришла. Думал... может, поговорим?
— О чем? — Анфиса опустила глаза.
— Обо всем, — тихо сказал он. — Ты не бойся, я ничего такого. Просто... видеть тебя хочу.
Анфиса подняла глаза. Ипат стоял и в руках грабли, опускал глаза как мальчишка, а не взрослый мужик. И от этой его неловкости вдруг стало тепло на душе.
— Батюшка мой к вам вчера ездил, — сказала она тихо. — К Матрене Петровне.
Ипат вздрогнул, лицо его омрачилось.
— Знаю, — сказал он. — Мать говорила. Она... она не против вроде. Но говорит, приданое нужно.
— Нет у меня приданого, — прямо сказала Анфиса. — Ты ж знаешь.
Ипат посмотрел на нее долгим взглядом.
— А мне приданое не нужно. Мне ты нужна.
У Анфисы перехватило дыхание. Таких слов ей никто никогда не говорил.
— Как же так? — прошептала она. — А мать?
Ипат опустил голову. Помолчал, потом сказал глухо:
— Мать — это мать. С ней трудно. Но я... я справлюсь. Ты только не бойся. Я заступлюсь.
Анфиса смотрела на него и верила. И хотела верить. И так хорошо стало на душе, так легко, будто крылья выросли.
— Ипат... — начала она.
— Тихо! — вдруг оборвал он. — Бабы смотрят.
Анфиса оглянулась. И правда — тетка Маланья и Фекла стояли неподалеку и откровенно пялились в их сторону, перешептываясь. Маланья даже рот ладонью не прикрыла — ухмылялась во весь рот.
— Пойду я, — сказал Ипат. — А то языки распустят. Ты... ты приходи завтра на это же место. Я буду.
И быстро ушел, даже не оглянувшись. Анфиса осталась стоять с граблями в руках, глядя ему вслед. Сердце колотилось, щеки горели.
— О-о-о, Аниска! — раздалось сзади.
Анфиса обернулась. Настя подбегала, запыхавшись, глаза горят.
— Я всё видела! Он с тобой говорил! Чего говорил-то?
— Ничего, — отмахнулась Анфиса. — Просто так.
— Просто так? — Настя прищурилась. — А чего ж он на тебя так смотрел? Аж издалека видно было! Влюбленный, как кот на сметану!
— Типун тебе на язык, — рассердилась Анфиса, но улыбку не сдержала.
Настя подхватила ее под руку, отвела в сторону, где не так было слышно.
— Говори давай! Всё говори!
Анфиса оглянулась на баб — те уже уткнулись в работу, но видно было, что уши навострили.
— Вечером, — шепнула она. — На речке, как тогда.
— Ладно, — кивнула Настя. — А сейчас чего делать будем?
— Работать, — вздохнула Анфиса. — Вон сено сохнет.
Они разошлись по своим рядам. Анфиса гребла, а сама всё косилась в ту сторону, где работал Ипат. Он тоже иногда оглядывался, и тогда их взгляды встречались — и оба отворачивались, смущенные.
Солнце пекло немилосердно. К вечеру на небе появились облака — белые, кучерявые, предвестники перемен. Ветер стих совсем, стало душно. Бабы заспешили, старались до дождя убрать сено.
Анфиса работала как заведенная, не чувствуя усталости. В голове крутились слова Ипата: «Мне ты нужна». Никто ей такого не говорил. Никогда.
И тут же, как тень, наплывало другое: мельник Аким, его темные глаза, его слова про товар. Завтра или послезавтра он приедет смотреть на нее. Как на лошадь. Как на вещь.
А если откажет? Если не понравится? Тогда, может, Ипат...
Но Ипатова мать. Матрена. Которая сноху в гроб вгонит.
Голова шла кругом.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и тени вытянулись, Анфиса с Настей пошли к реке. Место было то же — старые ивы, темная вода, тишина.
Настя разулась первая, забрела по колено.
— У-у-у, холодная! — взвизгнула. — Иди сюда, Аниска! Отмокнешь!
Анфиса разулась, зашла. Вода и правда обжигала холодом после жаркого дня, но это было приятно — смывало усталость и духоту.
— Ну? — Настя нетерпеливо притопнула ногой, поднимая брызги. — Рассказывай!
Анфиса рассказала всё: и про Ипата, и про его слова, и про то, как он на нее смотрел. И про мельника тоже рассказала — про Акима, про его приезд, про «товар».
Настя слушала, и лицо ее менялось: то загоралось радостью за Ипата, то мрачнело при упоминании мельника.
— Вот это да! — выдохнула она, когда Анфиса замолчала. — Ипат-то, значит, любит! А мельник этот... страшно, Аниска. Говорят, он строгий мужик. И старый.
— Сорок лет, — сказала Анфиса.
— Для нас с тобой старый, — кивнула Настя. — Но хозяйство у него — во! И свекрови нет. И дите малое — приручишь, будет тебя мамкой звать.
— А если он злой? — спросила Анфиса. — Если бить будет?
Настя задумалась. Вода плескалась вокруг ног, ряска колыхалась.
— А Ипат? — спросила она. — Он не будет бить. Он добрый. Но мать его... она хуже любого битья.
— Знаю, — вздохнула Анфиса. — И не знаю, что хуже: битый муж да свекровь-змея, или богатый да чужой.
Они помолчали. Солнце садилось за лесом, небо на западе горело багровым. На воде лежала розовая дорожка.
— А если мельник не возьмет? — вдруг спросила Настя. — Тогда Ипат останется.
— А если возьмет? — спросила Анфиса. — Ипат тогда что?
— А что Ипат? — Настя пожала плечами. — Женится на другой. Таких, как он, много. А ты... ты будешь мельничихой. Богатой. В шелках ходить.
— Не надо мне шелков, — тихо сказала Анфиса. — Мне бы... по сердцу.
— По сердцу, — усмехнулась Настя. — Это, Аниска, роскошь. Не для нас.
Они вышли из воды, сели на траву, сушить ноги. Где-то в кустах запел соловей — опять запел, будто назло темноте.
— Насть, — позвала Анфиса. — А ты за кого бы пошла?
— Я? — Настя задумалась. — Я бы за Прохора пошла. Будь что будет. Хоть повеселюсь, пока молодая.
— А если б выбор был: богатый старик или бедный, но молодой?
— Богатый, — сразу сказала Настя. — Бедность, она, Аниска, не мед. Я насмотрелась на мать свою — век в нужде, век в работе, а в конце что? Могила. А богатый — хоть дети сыты будут.
— А любовь?
Настя долго молчала. Смотрела на закат, на темную воду, на соловья, который заливался в кустах.
— Любовь, она, может, и придет, — сказала наконец. — С богатым тоже можно полюбить. Или привыкнуть. А с бедным — только маяться.
Анфиса вздохнула. Она знала, что Настя права. Знала, но сердце не слушалось.
— Пойдем, — поднялась она. — Темнеет. Батя заругает.
Они оделись, пошли назад через огороды. У ворот дома Масловых Настя остановилась.
— Ты это, — сказала она. — Если что — я рядом. Завтра приду, расскажешь, как мельник.
— Приходи, — кивнула Анфиса.
Они обнялись на прощание, и Настя убежала в темноту.
Анфиса вошла во двор. Отец сидел на крыльце, курил, глядя на звезды.
— Где была? — спросил он.
— На речке с Настей.
— Долго что-то.
— Разговаривали.
Отец ничего не сказал. Затянулся, выдохнул дым.
— Завтра мельник приедет, — сказал он. — К обеду. Ты будь дома.
Анфиса замерла. Сердце упало куда-то в живот.
— Хорошо, батя, — сказала она тихо.
Она вошла в избу, легла на полати, закрыла глаза. И долго лежала, глядя в темноту, слушая, как скребутся мыши и поет соловей за окном.
А перед глазами стояли двое: один — с добрыми глазами и словами «мне ты нужна», другой — с карими глазами, темными усами и холодным взглядом оценщика.
И не знала Анфиса, кого бояться больше, а кого — ждать.
Утром она встала чуть свет. Прибрала в избе, надела чистое платье — то, что мать еще шила, с вышивкой по вороту. Повязала новый платок, причесалась, косу уложила венцом.
Отец глянул — крякнул:
— Хороша. Не хуже других.
Анфиса стояла у окна и ждала. Сердце колотилось где-то в горле.
За окном пылила дорога, купались воробьи, где-то лаяла собака. Жизнь шла своим чередом.
А она ждала — и боялась.
И не знала, что сегодня решится ее судьба.
Анфиса ждала.
Это было самое страшное — ждать, когда решится твоя судьба, а ты сидишь сложа руки и даже убежать не можешь, потому что бежать некуда.
С утра она переделала всю работу: подоила корову, накормила кур, вымела избу, даже зачем-то перемыла горшки, которые и так были чистыми.
Отец ходил хмурый, то и дело выходил на крыльцо, глядел на дорогу. Манька стояла запряженная — на случай, если мельник захочет, чтоб показали ему хозяйство.
Солнце поднялось высоко, жара начала наливаться, когда за околицей показалась пыль. Анфиса выглянула в окно и обмерла: по дороге ехала пролетка — легкая, городская, на рессорах, запряженная парой сытых лошадей. Таких в их деревне отродясь не видали.
— Едет, — глухо сказал отец из-за спины. — Выходи встречать.
Анфиса одернула платье, поправила платок и вышла на крыльцо. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу.
Пролетка остановилась у ворот. Кучер — молодой парень в картузе — спрыгнул, открыл дверцу. И из пролетки вышел он.
Аким Саженцев был высок — даже выше, чем показалось отцу. Широкоплечий, ладный, одет не по-деревенски: в городской сюртук темного сукна, сапоги с блестящими голенищами, картуз с лаковым козырьком. Лицо чисто выбрито, только усы — густые, темные, ухоженные — придавали ему вид суровый и даже немного хищный. Глаза — карие, почти черные, смотрели цепко, внимательно, будто сразу всё замечали.
Он оглядел избу, двор, покосившийся плетень, старую телегу — и лицо его осталось непроницаемым. Ни удивления, ни презрения, ни жалости — ничего.
Потом взгляд его упал на Анфису.
И тут она поняла, что такое страх.
Этот взгляд не был злым. Он не был грубым. Он был... оценивающим. Аким смотрел на нее так, как смотрят на лошадь на ярмарке: прикидывают зубы, щупают ноги, проверяют, нет ли скрытых пороков. Взгляд скользнул по лицу, по косе, по фигуре, по рукам, по подолу — и вернулся к лицу. Всё это заняло не больше мгновения, но Анфисе показалось — вечность.
— Здравствуйте, — сказал он. Голос низкий, спокойный, уверенный.
— Здравствуйте, Аким Саженцев, — ответил отец, выступая вперед. — Милости просим. В избу пожалуйте.
Аким кивнул, передал кучеру вожжи и пошел к крыльцу. Проходя мимо Анфисы, он чуть замедлил шаг, глянул на нее сбоку — и снова этот взгляд, буравящий, холодный. Анфиса опустила глаза, вцепилась в подол, чтобы не выдать дрожи.
В избе было чисто, но бедно.
Аким оглядел стол, лавки, иконы в углу, печь — всё тем же цепким взглядом. Отец засуетился, пригласил садиться. Аким сел на лавку, положил руки на стол — руки крупные, ухоженные, с чистыми ногтями, не то что у деревенских мужиков.
— Садись, дочка, — сказал отец. — Не стой столбом.
Анфиса села напротив, сложила руки на коленях. Под взглядом Акима ей хотелось провалиться сквозь землю. Он смотрел на нее и будто взвешивал, прикидывал, годится ли.
— Водицы испейте с дороги, — предложил отец, пододвигая кружку.
Аким отпил глоток, поставил кружку.
— Хозяйство у вас, Тимофей, небогатое, — сказал он без обиняков. — Я поглядел.
Отец смутился, заерзал.
— Так живем, Аким . Не богато, да и не бедно. Корова есть, лошадь, куры. Огород.
Аким кивнул, будто услышал то, что ожидал. И снова уставился на Анфису.
— Работать умеешь? — спросил он прямо.
Анфиса подняла глаза. Встретилась с этим сверлящим взглядом и ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Умею.
— По хозяйству всё справляешь?
— Всё.
— Скотину доила?
— С восьми лет.
— Хлеб печь умеешь?
— Умею.
Аким чуть прищурился, будто проверял ее на прочность. Потом спросил неожиданно:
— Грамотная?
Анфиса удивилась:
— Нет. Не обучена.
— Это ничего, — сказал Аким. — Моя дочка мала еще, научишься потом вместе с ней.
Он помолчал, потом обернулся к отцу:
— Один ребенок у меня. Два года. Девочка. Мать померла в родах. Растет без пригляду. Мне хозяйка нужна — и для дома, и для дитя.
Отец закивал:
— Понимаем, Аким . Дочка у меня добрая, ласковая. С ребенком управится.
— Это видно, — сказал Аким, и снова глянул на Анфису. — Лицом вышла. И сложена ладно. Руки не изнеженные — видать, работала.
Анфиса сидела как на иголках. Ее хвалили, но хвалили, как скотину на базаре: масть хороша, ноги крепкие, зубы целы. От этого внутри всё переворачивалось.
— А характером как? — спросил Аким у отца, будто Анфисы и не было в избе. — Смирная?
— Смирная, — заверил отец. — Покладистая. Никогда перечить не станет.
— Это хорошо, — кивнул Аким. — У меня порядок люблю. Чтоб без разговоров, что сказано — то сделано.
Он поднялся, прошелся по избе, заглянул в угол за печку, потрогал пальцем половицу. Анфиса смотрела на него и чувствовала, как страх сменяется чем-то другим — глухим, тяжелым отвращением. Он здесь хозяин. Он всё уже решил. А она — вещь, которую осматривают перед покупкой.
— Что ж, — сказал Аким, останавливаясь посреди избы. — Девка мне глянулась. Лицом чиста, телом крепка. Забираю.
Анфиса вздрогнула. Отец просиял:
— Ну, слава тебе Господи! А когда свадьбу думаете?
— Свадьбу? — Аким усмехнулся. — Какая свадьба? Венчаться, конечно, будем, без этого нельзя. Но не сейчас. Мне некогда свадьбы играть. Привезу через неделю, и живи. Дочке нянька нужна, а не гулянки.
Отец растерялся:
— Как же так... без свадьбы? Люди ж осудят...
— Люди, — перебил Аким, — пусть осуждают. Мне на людей плевать. Мне дом в порядке нужен. А свадьбу сыграем потом, когда время будет.
Он снова глянул на Анфису:
— Ты как, девка? Не против?
Анфиса подняла на него глаза. Встретилась с этим холодным, оценивающим взглядом — и вдруг поняла: не могу. Не могу я с ним. Лучше в девках век сидеть, лучше в работницы пойти, лучше умереть, чем каждый день видеть этот взгляд, которым меня меряют, как скотину.
Она встала. Колени дрожали, но голос прозвучал твердо:
— Не пойду я за вас, Аким Саженцев.
В избе повисла тишина. Отец побелел. Аким медленно повернулся к ней, прищурился — и вдруг усмехнулся.
— Чего? — переспросил он.
— Не пойду, — повторила Анфиса. — Спасибо на добром слове, а только не пойду.
Аким смотрел на нее долго, очень долго. В глазах его мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли злость, то ли интерес.
— Ишь ты, — сказал он наконец. — С характером, значит. А отец говорил — смирная.
— Я смирная, — ответила Анфиса. — А только не товар я, чтоб меня брали и забирали, как вещь.
Аким вдруг рассмеялся — негромко, но как-то странно, будто не ожидал.
— Ну, девка, — сказал он. — Удивила. Давно меня никто не удивлял.
Он взял картуз, надел, поклонился отцу:
— Спасибо за хлеб-соль, Тимофей. Дочка у тебя с норовом. Это даже хорошо. Только норовить надо вовремя.
И вышел, не оглянувшись.
Анфиса стояла посреди избы и тряслась. Слышно было, как за окном зафыркали лошади, заскрипела пролетка, стих стук копыт.
Тишина.
Отец медленно повернулся к ней. Лицо у него было страшное — серое, сведенное судорогой.
— Ты что наделала? — спросил он тихо, очень тихо. — Ты что наделала, дура?
****
— Батя... — начала Анфиса.
— Молчи! — рявкнул отец так, что она отшатнулась. — Молчи, неслух! Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю, — сказала Анфиса, и голос ее дрожал. — Я не товар, батя. Я человек.
— Человек! — отец горько усмехнулся. — Человек она! А есть что будешь, человек? В девках сидеть будешь, человек? Кто тебя замуж возьмет после такого?
— Аким возьмет, — вдруг сказала Анфиса. — Он сказал: «С норовом». Ему такие нравятся.
Отец опешил на миг, но тут же снова нахмурился:
— Дура ты, Аниска! Дура! Он богатый, он при деньгах! Мельница своя, дом — полная чаша! У него дочка, ты бы ей матерью стала! А ты... ты... Из-за чего? Из-за того, что посмотрел не так?
— Из-за того, что он на меня как на лошадь смотрел! — выкрикнула Анфиса, и слезы брызнули из глаз. — Как на товар! Зубы мне не считал только потому, что я рот не открыла!
— А ты кто? — закричал отец, и лицо его перекосилось от гнева. — Ты кто есть? Ты девка бедная, бесприданница! Ты и есть товар! И я товар! И мать твоя товаром была, когда я ее брал! Так заведено!
— Не хочу я так! — Анфиса топнула ногой, как маленькая. — Не хочу!
Отец шагнул к ней, занес руку — и замер. Рука повисла в воздухе, сжалась в кулак и опустилась.
— Убьешь? — спросила Анфиса тихо, глядя на него в упор. — Убей, батя. Легче будет.
Отец отшатнулся, будто его ударили. Сел на лавку, уронил голову в руки.
— Господи, — прошептал он. — За что мне это? Мать померла, дочь дура... Что делать-то?
Анфиса подошла, села рядом. Попыталась обнять, но он отдернулся.
— Не трожь, — глухо сказал он. — Не трожь. Уйди.
— Батя...
— Уйди, говорю!
Анфиса отошла, села на полати, поджала ноги. Слезы текли по щекам, падали на платье, но она их не вытирала. Отец сидел не двигаясь, только плечи вздрагивали.
За окном вдруг потемнело. Туча наползла на солнце, ветер зашумел в ветлах, где-то далеко громыхнуло. Первые капли дождя застучали по крыше — редкие, тяжелые.
Отец поднял голову. Посмотрел на иконы, перекрестился размашисто.
— Что ж теперь будет? — спросил он тихо, будто сам себя. — По всей округе разнесут: Маслова дочь мельнику отказала. Кто теперь посватается?
— Ипат посватается, — тихо сказала Анфиса.
Отец обернулся резко:
— Ипат? А мать его? Ты про мать забыла?
— Не забыла. Но он сказал... он сказал, что я ему нужна. И что заступится.
— Заступится! — отец горько усмехнулся. — Он перед матерью своей теленок! Он пикнуть без нее не смеет! Она тебя со свету сживет, а он будет стоять и молчать!
— Может, и нет, — упрямо сказала Анфиса.
Отец встал, прошелся по избе. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклам, по крыше, по листьям.
— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Будь по-твоему. Ипат так Ипат. Только ты, дочка, запомни: если что не так — пеняй на себя. Я тебя не неволил. Сама выбрала.
— Спасибо, батя, — прошептала Анфиса.
— Не за что благодарить, — отрезал он. — Завтра пойду к Матрене. Поговорю. Может, и сговоримся.
Он надел картуз, накинул зипун и вышел под дождь. Анфиса видела в окно, как он идет по двору, сгорбленный, старый, мокнущий под ливнем. И сердце разрывалось от жалости и от страха.
Что она наделала?
Правильно ли поступила?
Аким был страшен своим холодным взглядом, своей уверенностью, что она — вещь. Ипат — добрый, но слабый. Сможет ли защитить? Захочет ли?
Дождь хлестал по стеклам, ветер выл в трубе. В избе стало темно, хоть глаз выколи. Анфиса зажгла лучину, присела у стола. Перед ней стояла недопитая кружка Акима. Она взяла ее, выплеснула воду за порог.
— Не бывать тебе здесь больше, — сказала она вслух. — Не бывать.
А за окном гремел гром, сверкала молния, и летний ливень обрушился на землю всей своей мощью, будто хотел смыть все следы этого дня — и страха, и позора, и надежды.
Отец вернулся поздно, промокший до нитки, злой и усталый. Молча разделся, молча повесил сушить одежду, молча лег на свою лавку.
Анфиса не спала, смотрела в темноту.
— Батя, — позвала шепотом.
— Чего?
— Прости меня.
Долгое молчание. Потом — тяжелый вздох.
— Спи, дочка. Завтра день будет.
— Батя...
— Спи, говорю.
Она замолчала. Лежала, слушала дождь и думала об Ипате. О том, как он сказал: «Мне ты нужна». И о том, как завтра отец пойдет к Матрене.
Матрена... Змея подколодная. Она не отдаст сына бесприданнице. Ни за что не отдаст.
А если отдаст — что тогда? Жизнь под одной крышей с ней?
Страшно.
Но страшнее, чем смотреть в глаза Акима и знать, что ты для него — только вещь.
— Господи, — прошептала Анфиса. — Помоги. Наставь. Не оставь.
Дождь стихал. Где-то далеко, за лесом, уже светало. Ночь кончалась.
А вместе с ней кончалась одна жизнь — и начиналась другая.
. Продолжение следует....
Глава 3