В маленьком приморском городке, где узкие улочки, мощённые булыжником, пахли солью и жасмином, стоял старинный дом на холме. Его окна по вечерам светились янтарным светом, а из распахнутых дверей доносилась музыка — то вальс, то меланхоличный ноктюрн.
Хозяйкой дома была Амели де Верней, женщина, о которой говорили с лёгким придыханием и страхом. Ей было сорок, но выглядела она на двадцать пять: тонкие черты лица, глаза цвета морской глубины и походка, будто она скользила над землёй, не касаясь её.
Амели никогда не принимала гостей. Лишь раз в месяц, в полнолуние, она открывала двери для избранных — тех, кто знал тайный знак: серебряную брошь с лунным камнем, которую она дарила тем, кого сочла достойными.
В те летние в город прибыл молодой художник Леон. Он искал вдохновение — и нашёл его в очертаниях дома на холме.
— Не ходите туда, — предупредила его хозяйка постоялого двора, подавая ужин. — Говорят, Амели де Верней заключает сделки с... лунным духом... Те, кто уходит от неё на рассвете, уже не те, что входили вечером.
Глаза хозяйки постоялого двора сделались круглые от страха и она говорила шёпотом...
Леон лишь снисходительно улыбнулся:
— Я ищу не покой, а тайну.
В ночь полнолуния он поднялся по извилистой тропинке, держа в руках ту самую брошь — подарок незнакомца, встреченного в поезде. У дверей его встретила служанка в чёрном платье, молча провела внутрь.
Зал был наполнен мягким светом. Шесть человек сидели в креслах, молча и неотрывно наблюдая за Амели, которая стояла у рояля. Её платье из серебристого шёлка переливалось, словно хрустальный водопад под луной.
— Вы пришли, — произнесла она, не оборачиваясь. — Значит, вы готовы. И у меня всё готово и сегодня наша мелодия будет полной!
Леон сел в свободное, седьмое кресло. Музыка началась — вальс, который, казалось, звучал не из инструмента, а из самого воздуха, наполненного лунным светом. С каждым тактом комната менялась: стены растворялись в бледной дымке, а гости… они начинали сиять так, как сияет холодным светом луна.
Леон почувствовал, как его пальцы становятся прозрачными, а в груди разгорается холодный огонь. Он хотел встать, но не смог — его тело уже не принадлежало ему.
— Что это? — прошептал он.
Амели обернулась. Её глаза светились:
— Это плата. Вы хотели тайну — вы её получили. Теперь вы часть моего вальса, одна из нот. И это навсегда.
Музыка ускорилась. Гости поднялись, закружились в танце, их очертания размывались, превращаясь в призрачные силуэты. Леон понял: они уже не люди. Они — эхо, пойманное в ловушку вечной, зыбкой мелодии.
Он попытался закричать, но звук растворился в аккордах. И тогда, в последний миг, когда его сознание уже готово было раствориться в лунном свете, Леон вспомнил.
"Брошь..!"
Нечеловеческим усилием он сжал в ладони серебряный символ, он вложил в это все свои оставшиеся силы, вонзив острые края броши в плоть до боли, до кро ви — и мир... взорвался ослепительной, тёплой вспышкой.
…
Леон очнулся на тропинке возле дома. Он приподнялся на локтях, оглядываясь. Что‑то было не так. Воздух стал гуще, будто пропитанный всё той же, невидимой дымкой. Звуки доносились приглушённо, словно сквозь толщу воды. Даже луна, ещё мгновение назад яркая и чёткая, теперь казалась размытым пятном за пеленой.
Он встал, пошатываясь, и направился вниз, к городу. Каждый шаг отдавался в голове странным эхом, будто его собственное движение порождало отголоски вальса.
Уже на полпути Леон остановился и обернулся.
Дверь дома на холме была приоткрыта.
Изнутри, едва уловимо, доносился тот самый мотив — вальс, от которого его сердце сжалось. Но теперь музыка звучала иначе: тише, прерывистее, будто кто‑то играл её одной рукой, неуверенно подбирая ноты и сама мелодия не была совершенно, словно играл неопытный музыкант, отчаянно фальшивя на одной ноте.
Леон замер. В груди нарастало странное чувство — не страх, не любопытство, а что‑то глубже. Будто часть его осталась там, внутри, и теперь звала обратно.
Он сделал шаг вперёд — и вальс стал чуть громче. Шаг назад — и мелодия снова растворилась в ночном воздухе.
Город ждал внизу, спокойный и привычный. Но теперь он казался Леону чужим — словно декорация, за которой скрывалась иная реальность.
Он стоял на грани двух миров, не зная, куда идти. А из приоткрытой двери дома всё звучала и звучала та самая мелодия — тихий, настойчивый зов, от которого невозможно было убежать до конца...
Не всегда нужно следовать за тайной. Иногда её прелесть в том и состоит, чтобы остаться нетронутой... И порой разгадав тайну, уже не получится остаться тем, кем был, пока её не знал...
Так же на моём канале можно почитать: