Часть 1. ЧЕГО ТЫ УСТАЕШЬ?
Когда я сказала Сереже: «Я уезжаю к Маринке на несколько дней, отдохнуть», — он рассмеялся. Коротко, хрипло, даже не отрывая взгляда от телефона.
— Ага, — сказал он. — Проваливай. Устрой себе отпуск. Только ужин приготовь на три дня вперед, а то я в магазин ходить не люблю.
Она ничего не ответила. Просто стояла в дверях кухни, держа на руках годовалого Пашку, и смотрела на мужа. В этом взгляде не было ни злости, ни обиды. Была бесконечная, выматывающая пустота. Он этого не заметил.
— Слушай, — продолжил Сережа, листая ленту. — Ты же бездельница, целыми днями дома сидишь. Чего ты вообще устаешь? Ребенок спит два раза в день, ты с ним в песочнице сидишь, а не уголь грузишь. Я вкалываю с девяти до восьми, людей живьем вижу, а не только стены. Прихожу — жрать охота, а ты нос воротишь. Устала она.
Пашка дернулся, толкнул маму ногой в живот, и она машинально перехватила его поудобнее. Руки гудели от постоянной тяжести.
— Я вещи собрала, — тихо сказала она. — Утром уеду, пока вы спите. Сереж, там в холодильнике котлеты, суп в кастрюле.
— Да разберусь, — отмахнулся он. — Не маленький.
Она уехала в шесть утра. Сережа проснулся в десять от того, что Пашка орал. Орал он, кстати, всегда, но обычно через минуту прибегала она, и крик затихал.
Сережа подошел к кроватке. Пашка стоял, вцепившись в прутья, красный, мокрый и злой.
— Ну чего ты? — наклонился отец. — Пр-р-ривет, друг.
Пашка другом быть не захотел и заорал еще громче.
Начался первый круг ада.
Сначала Сережа решил его переодеть. В этот момент Пашка, извернувшись, наступил пяткой прямо в лужу на пеленке, а потом этой же пяткой заехал отцу по губе. Пока Сережа пытался натянуть новый подгузник (он надел его задом наперед, понял, выкинул, достал новый, порвал липучку, психанул), ребенок умудрился перевернуться и упереться головой в спинку кровати.
В итоге Сережа кое-как натянул памперс, схватил сына на руки и понес на кухню. Нужно было кормить.
Он посадил Пашку в стульчик, пристегнул и полез в холодильник за супом. Разогрел. Попробовал сам — вроде норм. Дает ложку сыну. Пашка суп выплевывает. Сережа пробует еще — нет, горячо. Остудил. Пашка выплевывает, потому что хочет котлету. Дал кусок котлеты. Пашка жует, довольно мычит, тянет ручки к чашке. Сережа наливает компот. Пашка пьет, проливает половину на футболку.
— Что ж такое, — шипит Сережа, вытирая футболку сына и заодно пол.
В двенадцать дня он чувствовал себя так, будто разгрузил вагон цемента. Пашка не хотел играть один. Он хотел, чтобы Сережа сидел рядом с ним на полу и катал машинку. Если Сережа вставал, чтобы попить воды, Пашка орал. Если Сережа отворачивался к плите, Пашка лез в розетку (слава богу, жена заклеила). Если Сережа уходил в туалет, Пашка колотил в дверь кулаками и рыдал.
К трем часам дня Сережа не успел ни поесть, ни присесть. Он только и делал, что вытирал пол, собирал игрушки, развлекал, успокаивал, кормил, поил и снова вытирал. В четыре часа Пашка решил, что хочет спать. Но просто лечь он не мог. Его нужно было укачивать. Полчаса Сережа прыгал с ним по комнате, напевая «Спят усталые игрушки», пока руки не начали дрожать от напряжения. Он положил ребенка в кровать и рухнул рядом на диван. Тишина.
Она длилась ровно сорок минут. Потом Пашка проснулся с диким ревом. Он сходил по большому. Сережа кое-как, зажав нос, отмыл ребенка. Пашка орал, извивался, пытался сбежать.
— Замолчи! — не выдержал Сережа. — Замолчи, я прошу тебя!
Пашка замолчал на секунду, удивленно посмотрел на отца, а потом зашелся в истерике пуще прежнего. Сережа почувствовал себя ужасным человеком.
Вечер был таким же кошмарным. Сережа уложил сына в одиннадцать вечера, вымотанный так, что у него дрожали колени.
Ночью Пашка просыпался два раза. Первый — попить. Второй — просто так, поорать.
Утром второго дня Сережа встал разбитый. В доме был погром. Грязные тарелки, разбросанные носки, прилипшая к полу каша. Он хотел есть, но сначала нужно было кормить сына. Потом умыть сына. Потом переодеть сына. Потом успокоить сына.
Он понял, что за полтора дня ни разу не пил кофе спокойно и не смотрел телевизор и пяти минут. Он ходил за ребенком, не в силах сделать и шагу самостоятельно.
Он попытался выйти с Пашкой на улицу. Одеть годовалого ребенка на прогулку — это квест. Колготки, штаны, кофта, куртка, шапка, обувь. Пока одевал, сам вспотел. На улице Пашка захотел на руки и не слезал. Сережа простоял с ним на руках во дворе час. Спина отваливалась.
Часть 2. БЕЗ ВЫХОДНЫХ И ПЕРЕРЫВОВ
Вечером второго дня он позвонил жене. Она взяла трубку, ее голос был спокойным, почти счастливым.
— Ну как вы там? — спросила она.
— Нормально, — хрипло сказал Сережа, глядя на немытую посуду и орущего в манеже Пашку. — Ты когда приедешь?
— Завтра вечером, как договаривались. А что?
— Да нет, ничего... — он сглотнул. — Просто... ну, отдыхай.
Он положил трубку и чуть не заплакал от усталости. Он вспомнил, как она встречала его с работы. Иногда уставшая, с красными глазами. А он спрашивал: «Ты чего такая? Целый день же дома просидела». Он вспомнил, как она грела ему ужин, пока он валялся на диване с телефоном. А Пашка в этот момент висел у нее на руках. Он вспомнил, как однажды она сказала: «Я так хочу в душ сходить просто спокойно, чтобы никто не орал под дверью». Он тогда посмеялся.
Ночь со второго на третий день была особенно тяжелой. У Пашки, кажется, резались зубы. Сережа не спал вообще. Он сидел в кресле, прижимая к себе сына, и тупо смотрел в стену.
Утром третьего дня он сдался. Он понял, что не может больше брать на себя эту ответственность. Он навел порядок. Слегка. Постирал ползунки, помыл полы и сварил макароны. Когда вечером в дверях появилась жена, он стоял с Пашкой на руках. Пашка радостно заорал, увидев маму, и потянул к ней ручки.
Жена улыбнулась, взяла сына, поцеловала его в макушку.
— Ну как вы тут? — спросила она, глядя на Сережу.
Сережа молчал. Он смотрел на неё и видел не просто «жену, которая сидит дома». Он видел человека, который каждый день проходит через этот ад без выходных и перерывов. Человека, который улыбается ребенку, когда у самой нет сил. Человека, который кормит его, моет, развлекает, лечит, утешает, пока муж на работе «общается с людьми».
— Сереж? — переспросила она.
Он подошел, обнял их обоих — её и Пашку. Уткнулся носом в её волосы. Пахло домом, покоем и спасением.
— Прости меня, — сказал он глухо. — Я дурак.
Она ничего не ответила. Только вздохнула и положила голову ему на плечо.
— Я посуду помою, — сказал он. — И вообще… теперь я буду мыть. Каждый вечер. Ты отдыхай, когда я дома, ладно?
Пашка ткнул его пухлым пальцем в щеку и засмеялся. А Сережа вдруг понял, что это, наверное, и есть счастье. Только теперь он знал, какой ценой это счастье достается.