Рот у Веры некрасиво перекосился, и она уже готова была зареветь. Дед глянул в окно, а затем перевёл задумчивый взгляд на женщину.
— А может, и помогу, — проговорил он, почесав подбородок. — Авось получится, и тогда всем хорошо будет.
Вера не понимала, что происходит, почему дед Степан изменил своё решение.
— Вот что, милая, приходи завтра вечером сюда на закате дня. С собой принеси чистую нижнюю сорочку, рушник вот с такой вышивкой.
Он вынул рушник из большого старинного буфета и показал вышивку Вере.
— У меня есть такой, — тихо проговорила она. — Мне свекровь дарила.
— Отлично, значит, ничего не надо вышивать, вот его и неси, — кивнул дед Степан. — Ещё принеси три свечи. Всё поняла?
— Да, — она хлопала глазами. — А за работу что принести?
— А вот как ребёночек у тебя в животе шевелиться будет, так со мной и рассчитаешься.
— Хорошо. Спасибо вам.
— Пока благодарить меня не за что. А теперь ступай, голубка. Там тебя уже муж заждался на опушке. Не доверяет, далеко от избы не отошёл, — хмыкнул старик.
Вера вышла из избы, и ноги её подкашивались. В голове был полный туман. На лавке сидела Алевтина и сжимала какой-то узелок в руках.
— Здрасьте, — она громко поздоровалась с дедом и Верой.
— Здрасьте, — Вера шарахнулась от неё в сторону и побежала вглубь леса.
— Эх, кому-то боженька сверх меры даёт, а кому-то ничего, — проводила взглядом её Алевтина. — Вот что за несправедливость. Нет, чтобы всем поровну. Мне уже хватит, а я бы ей своё отдала, а то как кошка плодюсь.
— Опять? — дед Степан глянул на неё из-под косматых бровей.
— Да, батюшка, опять, — опустила глаза Алевтина. — Сколько можно уже, сил моих нет. У меня и так двенадцать детей, куда нам ещё лишние рты? Этих прокормить не можем толком, а их же ещё и одевать нужно. А я чего только не делала, и ничего не помогает: ни травки, ни баня, тяжести таскала.
Дед Степан её внимательно рассматривал.
— Вот что, Аля. Ты иди и приходи завтра вечером перед закатом. Принеси чистую нижнюю рубаху, рушник с вышивкой, сама знаешь какой, и три свечи.
— Хорошо, батюшка, — она кинулась целовать ему руки.
— Вот глупая баба, — он сердито вырвался из её рук. — Иди, а то не буду больше помогать.
Алевтина ушла, семеня ногами и оставив на лавке узелок. А дед Степан долго смотрел ей вслед, покачивая головой. Потом тяжело вздохнул, забрал ее узелок, повернулся и вошёл в избу.
В избе он постоял посреди комнаты, оглядывая свои плошки, травы, свечи, книги. Всё, что накопилось за долгую жизнь. Всё, чем делился с людьми, кто приходил к нему за помощью.
— Эх, жизнь наша бабья да мужицкая, — пробормотал он себе под нос. — Одной дай, другой забери. И всё-то мы недовольны. Одной мало, другой много. А кому положено — тот и не просит.
Он подошёл к печи, достал горшок с остывшей кашей, поел не спеша, думая о своём. За окном смеркалось. Лес шумел, готовясь к ночи.
А в это время Вера бежала по лесу, спотыкаясь о корни, и не могла понять, что с ней происходит. Страх? Радость? Надежда? Всё перемешалось в один большой клубок, который душил её изнутри.
На опушке её ждал Фёдор. Увидев жену, он бросился навстречу.
— Вера! Ты чего бежишь? Случилось что?
Она упала в его объятия, тяжело дыша.
— Всё… всё хорошо, Федя. Завтра идти. Сказал, завтра на закате. С рушником и свечами. И… и там баба какая-то сидела. Алевтина кажется. Тоже к нему пришла.
Фёдор нахмурился.
— Алевтина? Это которая с краю, от Ивановых через два дома? У неё ж детей полна изба.
— Вот-вот, — Вера подняла на него глаза. — Она сказала, что ей уже хватит. Что она как кошка плодится. И просила деда, чтоб помог… чтоб больше не было. Я всё слышала, когда уходила.
Фёдор крякнул, почесал затылок.
— Чудны дела твои, Господи. Одной дай, другой забери. И всё к одному деду идут.
Они пошли домой, и Вера всю дорогу молчала. Мысли путались, натыкались друг на друга. Она думала о том, как странно устроен мир: одна молит о ребёнке, другая — чтоб их не было. И обе идут к одному человеку. И он обеим обещает помочь.
— Федь, — сказала она уже у самого дома. — А как думаешь, дед Степан правда может и то, и другое?
Фёдор помолчал, потом ответил:
— Думаю, может. Потому что и жизнь, и смерть — они рядом ходят. И тот, кто понимает одно, понимает и другое. Не зря ж его знахарем кличут.
Они вошли в дом. Вера зажгла лампу, достала рушник, разложила на столе. Долго смотрела на вышивку — красные петухи, чёрные узоры, тайные обереги.
— Завтра, — прошептала она. — Завтра всё решится.
Она полночи не спала, всё ворочалась из стороны в сторону, всё маялась.
— Вера, спи, — не выдержал Федя. — Сама не спишь и мне не даёшь, суетой своей меня заразила.
Он обхватил её сзади и придвинул к себе.
— Всё, спи, моя хорошая, — он уткнулся в её шею и тут же засопел.
Под его мирное дыхание уснула и Вера.
Ночь прошла в беспокойном забытьи. Вера то проваливалась в сон, то просыпалась от каждого шороха. Рядом мирно похрапывал Фёдор, а она лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту, где плясали отблески лампадки перед иконами.
«Господи, — шептали её губы, — услышь меня. Если суждено — помоги. Если нет — дай сил принять».
Утром она поднялась чуть свет. Фёдор ушёл на работу, а Вера принялась за дела, но руки её не слушались, всё валилось из рук. Она то садилась за стол и смотрела на рушник, то подходила к окну и вглядывалась в лес, туда, где скрывалась избушка деда Степана.
День тянулся бесконечно долго. Вера переделала всю домашнюю работу. К вечеру она собралась. Фёдор пришёл пораньше, чтобы проводить.
— Вера, может, мне с тобой?
— Нет, Федя. Он сказал — одна. Ты жди меня дома.
Она надела чистое платье, сверху — тёплую кофту. В узелок положила сорочку, рушник и три тонкие свечи. Перекрестилась на иконы и вышла.
Солнце уже клонилось к закату, когда она вошла в лес. В этот раз дорога показалась короче. Или она уже запомнила путь, или дед Степан снова помог — неведомо. Только через час ходьбы она вышла на знакомую поляну.
Избушка стояла на том же месте. А на крыльце, закутанная в платок, сидела Алевтина.
Женщины встретились взглядами. Алевтина первая отвела глаза, уставилась в землю. Вера помедлила, потом подошла и села рядом на лавку.
— Тоже к деду? — тихо спросила она.
— Ага, — буркнула Алевтина. — Велел прийти.
Они сидели молча, каждая думала о своём. Где-то в лесу закричала птица, ей ответила другая. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона.
Дверь избушки отворилась. На пороге стоял дед Степан.
— Заходите, — сказал он просто. — Обе.
Женщины переглянулись, но спорить не стали. Вошли внутрь.
В избе горели свечи — много свечей, расставленных по углам и на столе. Пахло травами сильнее, чем в прошлый раз, и ещё чем-то горьковатым, дымным.
— Садитесь, — дед указал на лавки у стены. — Значит так, бабы. Дело наше не простое. Вы обе пришли ко мне с бедой, да с разными желаниями. Ты, Вера, детей хочешь. Ты, Алевтина, — чтоб не было.
Он помолчал, глядя на них поверх свечей.
— Сегодня ночь особенная. Такая ночь несколько раз в году бывает, когда граница меж мирами тонкая. Можно и туда заглянуть, и оттуда взять. Но и цена особая.
Алевтина побледнела, вцепилась в свой узелок.
— Какая цена, батюшка?
— А ты не перебивай, — осадил её дед. — Слушай. Сделаю я так, что у тебя, Алевтина, больше беременностей не будет. А у тебя, Вера, — он перевёл взгляд на неё, — ребёночек появится. Но запомните: даром ничего не даётся. То, что одной убавится, другой прибавится. Будете теперь друг за дружку ответ держать перед жизнью. Поняли?
Женщины смотрели на него, не в силах вымолвить ни слова.
— А теперь переодевайтесь в чистые сорочки, — велел дед. — И вставайте посередине, спина к спине.
Женщины переглянулись. В глазах Алевтины плескался страх, у Веры — решимость. Первой поднялась Вера. Не спеша она сняла с себя верхнюю одежду, быстро натянула на себя длинную льняную нижнюю рубашку, которую приготовила специально для этого вечера. Алевтина помедлила, но всё же последовала её примеру.
Дед Степан подошёл к ним, взял из рук Веры рушник с красными петухами, развернул его, погладил вышивку.
— Хорошая работа, — пробормотал он. — Со смыслом. Бабки ваши знали, что делали.
Он накинул рушники им на плечи, соединяя двух женщин одной тканью. Затем зажёг шесть свечей, которые они принесли, и расставил их на полу вокруг них. Каждой на голову надел свой венок — у Веры яркие полевые цветы, а у Алевтины — венок из хвои и дубовых ветвей.
— Стойте смирно, — приказал он. — Что бы ни случилось, что бы ни почуяли — не двигайтесь, не размыкайте рук и не открывайте глаза, пока не скажу.
Вера и Алевтина взялись за руки, как велел дед, и закрыли глаза.
Дед Степан начал шептать — сначала тихо, потом громче, на каком-то древнем, певучем языке, которого они не понимали, но от которого по коже бежали мурашки. Свечи затрещали, пламя вытянулось вверх, стало почти прозрачным. Воздух в избе сгустился, запахло травами, деревом, цветами, зноем, пылью и почему-то морозом.
Вере вдруг стало жарко. Очень жарко. Пот покатился по спине, по лицу, а перед закрытыми глазами замелькали видения: дети, много детей, бегущих по полю, смеющихся, играющих. А потом видение сменилось — та же поляна, те же дети, но среди них стоит она, Вера, и держит на руках младенца. Своего младенца.
Алевтине же стало холодно. Ледяной ветер, казалось, пронизывал её насквозь, хотя в избе было тепло. Перед глазами проносились картины её жизни: роды, крик новорождённых, бессонные ночи, вечно мокрые пелёнки, вечно голодные рты, усталость до ломоты в костях, новые беременности и избавления от них. А потом — тишина. Пустота. И в этой пустоте — облегчение.
— Открывайте глаза, — раздался голос деда.
Они открыли. Всё было по-прежнему: те же свечи, та же изба, тот же дед Степан, только теперь он стоял, опершись руками о стол, тяжело дыша, будто только что вспахал поле.
— Сделано, — выдохнул он. — Вы теперь связаны, бабы. Не кровью — судьбой. Ты, Алевтина, своё материнство ей передала — не всех детей, а только возможность. А ты, Вера, её усталость приняла. Легко не будет. Но дитё у тебя будет.
Алевтина всхлипнула, прижала руки к груди.
— А у меня?.. У меня правда больше не будет?
— Правда, — устало кивнул дед. — Но не радуйся раньше времени. Тебе теперь за неё болеть душой. Если с её ребёнком что случится — твоя вина. Вы теперь с ней как сёстры по духу.
Вера молчала, прижимая ладони к животу. Ей казалось, или там действительно что-то изменилось? Какая-то лёгкость, какое-то тепло, которого раньше не было.
— Спасибо, дедушка, — прошептала она.
— Не благодари, — отмахнулся он. — Рассчитаешься, когда дитё под сердцем шевелиться начнёт.
Алевтина подошла к Вере, робко тронула за руку.
— Ты это… если что, приходи. Я помогу. Детей нянчить умею, опыта не занимать, всё подскажу и помогу.
Вера посмотрела на неё — на эту чужую, почти незнакомую женщину, с которой её только что связала сама судьба — и кивнула.
— Приду. Спасибо, Аля.
Дед Степан махнул рукой:
— Идите уже. Поздно. И помните: никому ни слова о том, что здесь было. Это наша тайна. Трёх. И венки эти сохраните.
Продолжение следует...
Автор Потапова Евгения