Марина поставила последнюю тарелку на стол и отступила на шаг, окидывая взглядом результат трёхчасовой работы.
Утка с яблоками. Грибной суп. Оливье, который она переделывала дважды, потому что первый раз, по её мнению, получился слишком жирным. Два вида салатов, домашние пироги с капустой и корзинка с фруктами в центре стола — всё это она готовила с утра, стараясь, чтобы всё было идеально.
Сегодня приезжала Нина Васильевна.
Свекровь.
Марина сама не могла объяснить, почему перед каждым её приездом у неё начинало тянуть в животе. Не страх, нет. Скорее то ощущение, которое бывает перед экзаменом, когда ты вроде всё знаешь, но всё равно боишься, что спросят именно то, чего не знаешь.
— Ты снова пирожки делала? — Антон вошёл в кухню, поправляя воротник рубашки. Он выглядел немного виноватым, как всегда выглядел в дни визитов матери. — Марин, она же не ест мучного.
— Я помню. Это для нас, — спокойно ответила Марина и взяла со стола полотенце.
— А, ну хорошо, — Антон подошёл сзади, обнял её за плечи и чмокнул в щёку. — Всё классно выглядит. Правда.
Она улыбнулась, но улыбка вышла немного деревянной.
Через полчаса в дверь позвонили.
Нина Васильевна вошла так, как она всегда входила в их квартиру — как хозяйка, которая ненадолго уступила своё место квартирантам. Плотная женщина лет шестидесяти пяти, с высокой укладкой крашеных волос и взглядом, который умел оценивать всё вокруг одновременно и мгновенно.
— Антошенька, — она расцвела, едва увидев сына, и прижала его к своей широкой груди. — Похудел. Ты плохо ешь?
— Мам, я нормально ем.
— Нормально, — она повторила это слово с таким выражением, словно оно само по себе являлось диагнозом. Потом перевела взгляд на Марину. — Марина.
— Нина Васильевна, проходите, я как раз всё накрыла.
— Вижу, — свекровь прошла в гостиную, бросила на диван сумку и огляделась. Взгляд её задержался на шторах. — Ты поменяла шторы?
— Да, ещё в прошлом месяце. Старые выцвели.
— Старые были хорошие шторы, — сказала Нина Васильевна тоном человека, который закрывает тему. — Плотные. Такие не выцветают за два года.
Марина ничего не ответила.
За столом свекровь ела мало, но комментировала много. Суп был чуть пересолён. Утка суховата — «хотя это, наверное, духовка, у вас же газовая, да?» Оливье ничего, но в него, по всей видимости, положили слишком много майонеза, а это, как известно, очень вредно.
Антон ел молча, изредка поглядывая на жену. Марина держала спину прямо и улыбалась. Она давно научилась этому — держать улыбку лицевыми мышцами, пока внутри всё сжимается в тугой комок.
— Антош, помнишь Лену Сорокину? — вдруг произнесла Нина Васильевна, накладывая себе добавки салата. — Дочка Сорокиных с нашей улицы? Она в прошлом году замуж вышла. За хирурга. Квартиру купили в центре, трёхкомнатную. Она теперь не работает, сидит с ребёнком.
— Хорошо для неё, — сказал Антон.
— Хорошо, — согласилась Нина Васильевна и посмотрела на Марину. — А ты всё на своей работе?
— Да, — кивнула Марина. — Я люблю свою работу.
— Конечно, конечно, — свекровь поджала губы так, что они почти исчезли. — Просто детей-то нет пока. Могла бы уже и... Антоша давно хотел ребёночка, я знаю.
— Мама, — негромко сказал Антон.
— Что? Я просто говорю. Я же не со зла. Я хочу внуков, это нормальное желание. Или это теперь тоже нельзя говорить?
Марина поднялась из-за стола, чтобы принести чай.
На кухне она простояла у окна минуты три, глядя во двор, где дворник лениво сгребал листья в кучу. Потом включила чайник и достала чашки.
Она считала. Это был уже сорок первый такой визит за три года их брака. Она считала с самого начала, сама не зная зачем.
Гости уехали около девяти вечера.
Антон вернулся из прихожей, где провожал мать, и сел на диван. Марина убирала со стола. В квартире стояла та особая тишина, которая бывает, когда шум только что закончился и уши ещё не успели к ней привыкнуть.
— Она не хотела тебя обидеть, — сказал Антон. — Ты же знаешь её.
Марина сложила тарелки в стопку и обернулась.
— Знаю, — сказала она ровным голосом. — Именно поэтому мне так больно, Антон. Потому что она прекрасно знает, что делает.
Он промолчал. Он всегда молчал именно в эти моменты, и она уже перестала ждать другого.
Прошло три недели после того визита.
Марина старалась не думать о разговоре за столом, о Лене Сорокиной с её хирургом и трёхкомнатной квартирой, о поджатых губах свекрови. Она умела складывать неприятные вещи в дальний ящик памяти и закрывать его на ключ. Этому она тоже научилась за три года.
Жизнь шла своим чередом. По утрам — кофе и новости, по вечерам — ужин на двоих, по выходным — прогулки в парке, где они с Антоном любили сидеть на одной и той же скамейке у пруда, кормить уток и разговаривать ни о чём. Это были лучшие часы недели. В эти часы Марина почти забывала, что где-то на другом конце города существует Нина Васильевна.
Почти.
В тот четверг она вернулась с работы раньше обычного — отпустили после обеда, потому что в офисе прорвало трубу и всех отправили по домам. Марина шла по двору, думая о горячей ванне и книге, которую не могла дочитать уже две недели.
Дверь квартиры оказалась не заперта.
Она остановилась на пороге. Изнутри доносились звуки — шаги, шорох, негромкое бормотание. Марина медленно вошла в прихожую и замерла.
Нина Васильевна стояла посреди их спальни и держала в руках стопку Марининых свитеров.
— Нина Васильевна?
Свекровь обернулась без малейшего смущения.
— А, пришла, — сказала она так, словно это Марина была здесь незваной гостьей. — Я тут порядок навела немного. У тебя в шкафу всё перемешано было, смотреть невозможно.
Марина смотрела на разобранный шкаф. Её вещи лежали на кровати аккуратными стопками, её коробки с украшениями стояли на подоконнике, её любимый шерстяной плед, который она хранила на верхней полке, был сложен вчетверо и помещён на стул.
— Как вы попали в квартиру? — спросила Марина. Голос её был ровным, но где-то внутри что-то начало натягиваться — медленно, как струна перед тем, как лопнуть.
— У меня ключ есть, — Нина Васильевна положила свитера обратно в шкаф, но уже по-своему, по-другому. — Антоша давал ещё когда вы только въехали. На всякий случай.
— Он вам давал ключ?
— А что такого? — свекровь выпрямилась и посмотрела на неё с лёгким вызовом. — Я мать. Должна знать, что у сына всё в порядке.
Марина вышла из спальни, прошла на кухню и села на стул. Она боялась, что если останется стоять, ноги её не удержат — не от слабости, а от того бешенства, которое поднималось изнутри медленно и неотвратимо, как вода в половодье.
Нина Васильевна вышла следом, вытирая руки о кухонное полотенце — о её полотенце, с маленькими синими якорями, которое они с Антоном привезли из поездки в Лиссабон.
— Ты не расстраивайся, — сказала свекровь почти миролюбиво. — Я же помочь хотела. Ты работаешь, устаёшь, за домом не успеваешь следить. Антоша заслуживает порядка.
— Уходите, пожалуйста, — тихо сказала Марина.
— Что?
— Я прошу вас уйти из нашей квартиры.
Нина Васильевна медленно положила полотенце на стол. Лицо её вытянулось, потом собралось в обиженную гримасу.
— Значит, так, — произнесла она. — Я пришла помочь, а ты меня выгоняешь. Хорошо. Хорошо, я запомню.
Она взяла сумку из прихожей и ушла, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно, что было почему-то страшнее хлопка.
Антон приехал в восемь вечера.
Марина сидела в кресле и не читала книгу, которую держала в руках. Она ждала его. Она решила для себя, пока сидела вот так в тишине, что скажет всё. Не намёками, не обтекаемыми фразами, как раньше. Всё.
Она рассказала ему спокойно, почти без интонаций. Про закрытый шкаф. Про вещи на кровати. Про полотенце с якорями. Про ключ, о котором она не знала три года.
Антон слушал, не перебивая. Лицо его менялось — сначала растерянность, потом что-то похожее на стыд.
— Я не знал, что она заходит, — сказал он наконец.
— Но ты дал ей ключ.
— Она просила. Я думал — ну мало ли что случится, вдруг трубу прорвёт или...
— Антон, — Марина посмотрела на него. — Это наш дом. Наш с тобой. Не её.
Он встал, прошёлся по комнате, потёр лицо ладонями. Она видела, как ему тяжело. Видела и не отступала — впервые за три года не отступала.
— Я поговорю с ней, — сказал он.
— Ты говорил раньше. После каждого ужина, после каждой её шпильки про детей и про мою работу. Ты говорил, и ничего не менялось, потому что она знала — ты сгладишь и вернёшься.
Антон замер посреди комнаты.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я хочу, чтобы ты забрал у неё ключ, — сказала Марина. — Не попросил вернуть. Забрал. И объяснил ей, что в следующий раз, когда она придёт без предупреждения, ты смените замок.
Он долго молчал. За окном шумела улица, где-то хлопнула форточка, ребёнок во дворе засмеялся высоким тонким смехом.
— Хорошо, — сказал наконец Антон.
Он позвонил матери при ней. Марина не уходила — она сидела в кресле и смотрела на мужа.
Разговор был тяжёлым. Нина Васильевна плакала, потом кричала, потом говорила, что её никто не любит и что она всю жизнь положила на сына, а он предпочёл чужую женщину родной матери. Антон слушал, не перебивая, и Марина видела, как напрягается его шея и белеют костяшки пальцев, сжимающих телефон.
Но он не отступил.
— Мама, я тебя люблю, — сказал он в конце, и голос его был усталым, но твёрдым. — Именно поэтому я говорю тебе правду. Приедь завтра, отдай ключ. Мы будем рады видеть тебя — когда мы зовём. Не иначе.
Он положил телефон на стол и долго смотрел в окно.
Потом обернулся к Марине.
— Прости, — сказал он. — Я должен был сказать это раньше.
Марина встала, подошла к нему и взяла его руки в свои. Они были холодными.
— Ты сказал сейчас, — ответила она тихо. — Это тоже не мало.
На следующий день Нина Васильевна приехала. Молча положила ключ на тумбочку в прихожей. Не осталась на чай. Ушла, так и не сказав ни слова Марине — только на пороге обернулась к сыну и посмотрела на него долгим взглядом, в котором было всё сразу: обида, любовь, непонимание.
Антон выдержал этот взгляд.
Когда дверь закрылась, Марина подняла ключ с тумбочки. Небольшой, обычный, с синим пластиковым колпачком.
Она сжала его в кулаке.
Три года. Сорок один визит. Сорок одна улыбка, удержанная через силу.
И один разговор, который наконец что-то изменил.
Они не знали, что будет дальше с Ниной Васильевной — примет ли она эти новые правила или будет бороться против них. Скорее всего, будет бороться. Такие люди не сдаются быстро и не сдаются красиво.
Но этим вечером они просто сели ужинать вдвоём. Антон открыл бутылку вина, которую они берегли для какого-то особого случая.
— За что пьём? — спросила Марина.
Он подумал секунду.
— За наш дом, — сказал он. — За то, что он наш.
Марина подняла бокал.
За окном шёл дождь, мерный и тихий, и капли стекали по стеклу, и в квартире было тепло, и ключ с синим колпачком лежал в ящике тумбочки — уже не чужой, а просто ненужный.
Вопросы для размышления:
- Антон три года сглаживал конфликты, искренне веря, что делает доброе дело для обеих сторон. Есть ли разница между человеком, который избегает конфликта из трусости, и тем, кто избегает его из любви — и можно ли вообще провести эту границу?
- Нина Васильевна, скорее всего, убеждена, что всё делала ради сына. Делает ли искренность мотива поступок менее разрушительным — или это вообще не важно?
Советую к прочтению: