Галина Фёдоровна домывала чашки, когда в дверь позвонили — коротко, требовательно, как звонят люди, привыкшие, что им открывают сразу.
Она нехотя вытерла руки о полотенце с выцветшими ромашками и пошла открывать, на ходу поправив фартук. За окном уже темнело, и фонари только начинали разгораться в сиреневых сумерках.
На пороге стояла Светлана Борисовна.
Сватья. Мать зятя Кости, отца Даши. Всегда безупречно одетая, с лёгкими волосами, уложенными у хорошего мастера, с тем особым выражением лица, которое Галина Фёдоровна про себя называла «городским» — немного скучающим, немного снисходительным.
— Здравствуй, Галя, — произнесла Светлана Борисовна, не ожидая приглашения и уже переступая порог. — Поговорить надо.
Галина Фёдоровна посторонилась.
Они не были подругами. Они были сватьями — людьми, которых связывает не выбор, а случай. Светлана Борисовна при каждой встрече умудрялась дать понять, что Галина, проработавшая всю жизнь библиотекарем в районной библиотеке, немного не того круга. Не грубо. Не словами даже. Взглядом. Паузой. Лёгкой улыбкой в нужный момент.
Галина Фёдоровна провела гостью в гостиную.
Комната была маленькой и уютной по-своему: книги на полках, стопками и вразнобой, старое кресло у окна, на подоконнике — герань, упрямо цветущая вопреки октябрю. Светлана Борисовна окинула всё это беглым взглядом и присела на диван с видом человека, вынужденного ждать в приёмной.
— Чаю? — предложила хозяйка.
— Потом, — отрезала гостья. — Садись, Галя. Я по делу.
Галина Фёдоровна опустилась на стул у стола. Руки сами нашли край фартука.
— Слушаю тебя.
— Значит, так, — Светлана Борисовна выпрямила спину, как человек, привыкший вести переговоры. — Дашенька мне звонила. Плакала. Ты в курсе, в каких условиях она там живёт? В этом своём общежитии?
Галина Фёдоровна кивнула. Даша — её внучка, студентка второго курса медицинского, худенькая, упрямая, с Галиными же глазами — серыми, чуть прищуренными. Последний раз они говорили в пятницу. Даша смеялась, рассказывала про практику. Ни о каких слезах — ни слова.
— Я слышала, что в общежитии непросто, — осторожно сказала Галина Фёдоровна.
— Непросто! — Светлана Борисовна всплеснула руками, унизанными аккуратными кольцами. — Там просто невозможно! Клопы! Соседка курит прямо в комнате! Девочке учиться надо, а там — проходной двор. Я уже смотрела варианты. Есть студия, приличная, недалеко от метро. Двадцать восемь тысяч.
Галина Фёдоровна молча смотрела на сватью.
— Ты ведь работаешь ещё в своей библиотеке, — продолжала Светлана Борисовна голосом человека, раскрывающего что-то давно известное. — И пенсию получаешь. Так что у тебя, получается, двойной доход. Вот и помогла бы внучке. Она же твоя кровь.
В комнате стало очень тихо. Было слышно, как за окном шуршит по асфальту мокрый лист.
Галина Фёдоровна подумала о своей пенсии: двадцать шесть тысяч. О зарплате библиотекаря: восемнадцать, и то с учётом последней индексации, которую обещали три года. О том, что в прошлом месяце она отложила четыре тысячи на зубного — и всё равно не пошла, потому что вышел неожиданный счёт за воду.
— Светлана, — произнесла она ровно. — Ты понимаешь, сколько это в месяц?
— Ну и что? — гостья пожала плечом. — Зато внучка будет в нормальных условиях.
— Двадцать восемь тысяч — это больше моей пенсии.
— Так ты же ещё работаешь!
— Я работаю, — Галина Фёдоровна кивнула. — Восемнадцать тысяч. Итого у меня сорок четыре. Из них — коммунальные, лекарства, еда. И ты предлагаешь мне отдавать двадцать восемь?
Светлана Борисовна чуть поморщилась, как от неприятного, но несущественного замечания.
— Ну, можно где-то сэкономить...
Галина Фёдоровна почувствовала, как что-то внутри — долго сдерживаемое, годами придавленное вежливостью — начало подниматься.
— Сэкономить, — повторила она тихо. — На чём, Светлана? На таблетках от давления? На хлебе?
— Ну зачем ты так, — гостья поморщилась, как от детской капризности. — Я же по-человечески прошу. Для Даши. Ты же любишь её?
Вот оно. Галина Фёдоровна узнала этот приём. Она видела его в книгах, которые расставляла по полкам тридцать лет. В плохих книгах так делали злодеи: загоняли человека в угол словом «любишь?», чтобы любой отказ превратить в предательство.
— Я люблю Дашу, — сказала она. — Именно поэтому я говорю тебе правду, а не то, что ты хочешь услышать.
Светлана Борисовна открыла рот, но Галина Фёдоровна продолжила — ровно, без крика, и от этой ровности слова звучали весомее:
— Ты пришла ко мне и предложила, чтобы я жила на шестнадцать тысяч в месяц. Ты не спросила, как я себя чувствую. Не спросила, хватает ли мне. Ты просто решила, что раз у меня пенсия и зарплата — значит, я обязана. А Костя твой — он что? Он отец. Почему отец не снимает дочери квартиру?
Щёки Светланы Борисовны пошли розовым.
— У Кости ипотека. У них семья, расходы...
— У меня тоже расходы, — перебила Галина Фёдоровна, и голос её впервые дрогнул — не от слабости, а от усилия оставаться спокойной. — Только у меня нет мужа, который зарабатывает. Нет молодости, чтобы взять вторую работу. Есть больные колени, есть давление, есть таблетки, которые я иногда не покупаю, потому что в этом месяце дороговато. Ты об этом знала?
Светлана Борисовна молчала. Впервые за весь разговор — растерянно.
— Не знала, — ответила за неё Галина Фёдоровна. — Потому что не спрашивала. Потому что я для тебя не человек с жизнью, а строчка в бюджете. «Бабушка Галя — пенсия плюс зарплата, можно использовать».
— Я не это имела в виду, — тихо сказала Светлана Борисовна, и в голосе её что-то сдвинулось.
— Именно это. Слово в слово.
Гостья поднялась. Она не хлопнула дверью — что было почти хуже. Она вышла молча, плотно притворив за собой, и в этой тишине осталось что-то незаконченное, висящее в воздухе, как запах чужих духов.
Даша позвонила на следующий день.
Галина Фёдоровна как раз возвращалась с работы, тяжело поднимаясь на третий этаж с сумкой, в которой лежали кефир, хлеб и библиотечный журнал учёта, который она по привычке взяла домой доделывать.
Телефон завибрировал в кармане.
— Бабуль, — сказала Даша без предисловий. Голос был странным. Не злым — натянутым, как нитка перед тем, как порваться. — Бабушка Света мне всё рассказала.
Галина Фёдоровна остановилась на лестничной площадке. За грязным окном горел фонарь.
— Что именно она рассказала? — спросила она осторожно.
— Что ты отказала. Что тебе жалко денег на меня.
В трубке было слышно, как Даша дышит — часто, с усилием. Галина Фёдоровна закрыла глаза на секунду.
— Даша, — сказала она. — Ты хочешь услышать мою версию?
Пауза.
— Да, — наконец ответила внучка.
И Галина Фёдоровна рассказала. Без жалоб, без надрыва — просто цифры. Двадцать шесть пенсия. Восемнадцать зарплата. Восемь коммунальные. Пять лекарства. Три — отложено на зубного, до которого она так и не дошла. Остаток — на еду, на случай, на всё остальное, из чего складывается жизнь семидесятилетнего человека, живущего одного.
Даша слушала молча.
— Я не отказала тебе, — сказала Галина Фёдоровна в конце. — Я отказала идее, что я должна перестать есть, чтобы ты не слышала, как соседка курит за стеной.
Снова тишина. Долгая.
— Бабуль, — голос Даши сломался. — Ты таблетки не покупаешь?
— Иногда.
— Почему ты не говорила?
— Потому что ты учишься. Потому что у тебя своя жизнь. Потому что я не хочу быть обузой — ни для тебя, ни для мамы.
— Господи, — выдохнула Даша, и в этом выдохе было столько всего, что Галина Фёдоровна почувствовала, как сжимается горло.
В воскресенье внучка приехала без предупреждения. Позвонила снизу: «Открой, я с сумками».
Сумки оказались двумя тяжёлыми пакетами: гречка, масло, три пачки таблеток от давления — нужных, дорогих, которые Галина Фёдоровна последний раз покупала в августе.
— Откуда ты знаешь, какие мне? — растерялась Галина Фёдоровна.
— Я медик, бабуль, — Даша поставила пакеты и обняла её крепко, по-настоящему, как обнимают не из вежливости, а потому что надо. — Второй курс. Соображаю немного.
Они сидели на кухне, пили чай с вареньем из смородины, которое Галина Фёдоровна закрыла ещё в июле. За окном шёл снег — первый, несмелый, таявший, не долетев до земли.
Даша рассказывала про общежитие — смешно, без жалоб. Про соседку Иру с четвёртого курса, которая умеет варить борщ на двух конфорках, не расплескав. Про то, как они с девчонками сдвинули кровати и устроили «читальный зал» в углу комнаты, повесив штору.
Про квартиру они не говорили.
Перед уходом Даша задержалась в дверях.
— Бабуль, — сказала она, не оборачиваясь, глядя в пролёт лестницы. — Я злилась на тебя один день. Один. А потом посчитала сама. И мне стало так стыдно, что я не могла смотреть на себя в зеркало.
— Даша...
— Нет, — внучка обернулась, и глаза у неё были серые, прямые — Галины глаза. — Ты не должна была оправдываться. Вообще. Ни передо мной, ни перед ней. Ты живёшь. Это твоя жизнь. И ты имеешь право на неё — вся, полностью. Понимаешь?
Галина Фёдоровна кивнула, не в силах говорить.
— Я приеду в следующее воскресенье, — сказала Даша. — Борщ сварим. Ира научила.
Она ушла. Галина Фёдоровна стояла в прихожей ещё долго, слушая, как стихают шаги на лестнице.
Потом прошла на кухню, поставила чайник и, глядя на первый снег за окном, подумала: вот и всё. Никакой квартиры, никакого примирения со Светланой Борисовной, никакого красивого финала. Только внучка, которая сама посчитала и всё поняла. Только таблетки на столе. Только борщ в следующее воскресенье.
Иногда этого достаточно. Иногда — это и есть самое главное.
Вопросы для размышления:
- Даша испытала стыд, когда сама посчитала цифры. Но почему нам часто нужен именно этот момент — «посчитать самому», — чтобы увидеть то, что было очевидно со стороны? Что мешает нам слышать правду раньше?
- И второй: Галина Фёдоровна говорит, что не хочет быть обузой — и поэтому молчит о таблетках, о деньгах, о трудностях. Это забота о близких или что-то другое? Где проходит граница между достоинством и самоизоляцией?
Советую к прочтению: