Нина гладила рубашку в половине седьмого утра.
Не потому что не могла поспать — хотя и это тоже. А потому что рубашка была нужна к восьми, и если она не погладит её сейчас, Дима выйдет из спальни с видом человека, которого предали.
Рубашка была голубая, в едва заметную клетку. Нина купила её сама, в ноябре, когда увидела в витрине и подумала: «Ему пойдёт». Он надел её один раз, сказал «нормально» и больше не вспоминал. Зато теперь требовал регулярно.
За окном темнело. Вернее, ещё не светало — декабрь в этом городе был жестоким, серым, без просветов.
Нина провела утюгом по воротнику и поставила рубашку на плечики. Потом поставила вариться овсянку. Потом достала из холодильника вчерашний суп — Дима не любил, когда она «не кормила нормально», а бутерброды нормальной едой не считались.
Она делала всё это автоматически, как делают привычные вещи — чуть раньше, чем успеваешь подумать. Девять лет — достаточный срок, чтобы выучить человека наизусть.
Дима вышел из спальни в двадцать минут восьмого. Причёсанный, пахнущий туалетной водой, которую она же ему и выбрала на прошлый день рождения.
— Овсянка? — он посмотрел в кастрюлю без особого энтузиазма.
— Ты же говорил, что хочешь есть легче по утрам.
— Говорил. Но не каждый же день.
Нина промолчала. Она научилась молчать так, чтобы молчание не выглядело обидой. Просто пауза. Просто воздух между словами.
Дима сел, взял ложку и принялся есть, уткнувшись в телефон. Она стояла у окна с кружкой кофе и смотрела на улицу. Там дворник в оранжевом жилете мёл снег. Медленно, без спешки, как будто у него было всё время мира.
— Нин, — сказал Дима. — Я сегодня поздно. Совещание перенесли на вечер.
— Хорошо.
— Ужин можешь не готовить, перехвачу в офисе.
— Хорошо.
Он посмотрел на неё поверх телефона.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Ну, молчишь.
— Я не молчу. Я сказала «хорошо» два раза.
Дима хмыкнул и вернулся к телефону. Разговор был окончен. Нина смотрела на дворника и думала о том, что не помнит, когда последний раз Дима спросил, как прошёл её день. Не в смысле «ты чего такая» — это был не вопрос, это была претензия в форме вопроса. А по-настоящему спросил, и сел, и слушал.
Она не могла вспомнить. Наверное, это было давно. Наверное, в другой жизни.
Идея об отпуске появилась в феврале, неожиданно, как всё хорошее в их доме.
Дима пришёл с работы в отличном настроении — редкое явление, которое Нина всегда встречала с осторожностью, как встречают хорошую погоду в ноябре. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Премию дали, — объявил он, бросая пиджак на спинку стула. — Нормальную. Едем в Грецию.
Нина замерла над разделочной доской.
— В Грецию?
— Ну да. На десять дней. Я уже посмотрел отели, там один хороший есть, с видом на море. Бронирую?
Она смотрела на него и чувствовала что-то похожее на радость. Или на то, чем радость бывает, когда ты уже немного разучилась её узнавать.
— Да, — сказала она. — Конечно.
— Вот и хорошо, — он уже уходил в комнату. — Ужин скоро?
Нина опустила взгляд на морковь. Покрошила её мелко, как любит Дима. Он не любил крупные куски.
Она знала это. Она знала всё.
В ту ночь она лежала и думала о море. О том, каким оно бывает на рассвете — тихим, почти стеклянным. Она не видела моря четыре года. Последний раз они ездили к его родителям в Анапу, и это нельзя было считать морем в том смысле, в каком она имела в виду.
Нина представляла, как выйдет на балкон номера утром, с кофе, и будет просто сидеть и смотреть. Ни о чём не думать. Никуда не торопиться.
Она купила платье. Белое, с тонкими бретелями, лёгкое, как обещание. Купила тайком, немного переживая — не потому что боялась Димы, а потому что за годы привыкла оправдывать каждую трату, даже перед собой.
Платье она повесила в шкаф и иногда на него смотрела.
Утро отъезда началось плохо.
Дима не нашёл свой адаптер для розеток — тот лежал в боковом кармане его же чемодана, куда Нина его и положила три дня назад, предупредив об этом. Но предупреждение не считалось, если он сам не видел.
— Ты могла сказать нормально, — буркнул он, роясь в вещах.
— Я сказала в среду.
— В среду я был занят.
Нина закрыла свой чемодан и вышла в коридор. Она дышала через нос, медленно, как учила подруга Катя, которая ходила к психологу и передавала техники по дружбе.
В такси Дима звонил по работе. Нина смотрела в окно. Город плыл мимо — серый, февральский, чужой.
Она думала о белом платье и о рассветном море.
В аэропорту Дима шёл впереди, широким шагом. Нина катила оба чемодана — свой и его, потому что он нёс ноутбук и «у него руки заняты». Она смотрела на его спину и думала: когда это стало нормой? Когда именно она согласилась на это молча?
Ответа не было. Просто в какой-то момент стало так — и осталось.
Греция встретила их жарой и запахом моря.
Нина вышла из автобуса и на секунду просто остановилась. Закрыла глаза. Воздух был другим — солёным, тёплым, живым. Где-то рядом кричали чайки.
— Чего встала? — Дима уже шёл к входу в отель. — Тащи чемодан, не стой.
Она потащила.
Номер был хорошим — большим, светлым, с балконом. Но не с видом на море. Дима выяснял это на ресепшене минут двадцать, пока Нина сидела в кресле в холле и смотрела на людей. Женщина в жёлтом сарафане смеялась над чем-то, запрокинув голову. Мужчина рядом смотрел на неё и улыбался — не телефону, не стене, а именно ей.
Нина отвела взгляд.
— Вид на бассейн, — объявил Дима, подходя. — Развели, конечно. Но ладно, чёрт с ними.
Первые два дня она почти была счастлива. Море оказалось именно таким, каким она его помнила — прозрачным у берега и тёмно-синим вдали, тёплым, чуть солёным на губах.
Нина плавала долго, дальше, чем следовало. Ложилась на спину и смотрела в небо. Там не было ничего, кроме синевы и редких облаков. Никаких дел. Никаких чемоданов. Никаких голубых рубашек в клетку.
Дима лежал на шезлонге под навесом и листал телефон.
На третий день она предложила съездить в деревню на холме — они проезжали мимо по дороге из аэропорта, и Нина запомнила белые домики, узкие улочки, запах чего-то жареного и пряного.
— Там таверна, — сказала она. — Говорят, готовят настоящую греческую еду. Не туристическую.
— В отеле тоже нормально кормят, — ответил Дима, не отрываясь от телефона.
— Ну да. Но это же другое. Это место, атмосфера.
— Нин, я на атмосферу в рабочие дни наедаюсь. Мне сейчас нужно просто лежать.
Она промолчала.
Но на четвёртый день что-то изменилось. Нина и сама не смогла бы объяснить — что именно. Может, накопилось. Может, море сделало своё дело, растворило что-то в ней, какой-то панцирь, который она носила так долго, что перестала замечать его вес.
Утром она вышла на балкон с кофе. Бассейн внизу ещё был пуст — рано, сонно, тихо. Пахло жасмином откуда-то снизу.
Нина стояла и думала о том, что ей сорок лет через два года. Что она не помнит, когда последний раз делала что-то просто потому, что хочет. Не потому что надо, не потому что Дима любит именно так, не потому что иначе будет «разговор». А просто — хочет.
Она не могла вспомнить.
Дима вышел из душа, когда она вернулась в номер.
— Слушай, — сказала она. — Давай сегодня вечером поедем в ту деревню.
Он посмотрел на неё с лёгким раздражением.
— Мы уже говорили.
— Я знаю. Я прошу ещё раз.
— Нина. — В его голосе появилась та интонация — усталая, чуть снисходительная, как у учителя с нерадивым учеником. — Ну чего ты, как ребёнок? Хочется в деревню — езжай сама. Я остаюсь.
— Сама? — она посмотрела на него. — Мы в отпуске вместе. Я прошу тебя поехать со мной.
— И я тебе объясняю, что не хочу.
— А я не хочу каждый вечер сидеть в одном и том же ресторане и слушать про твоего зама.
Тишина стала другой. Плотной.
Дима медленно положил полотенце на кровать.
— Что ты сказала?
— То и сказала, — голос у неё был ровным. Она сама удивилась. — Я хочу новых впечатлений. Я пять лет никуда не ездила. И я прошу тебя просто побыть со мной — не рядом, а со мной. Слышишь разницу?
— Нет, — он скрестил руки. — Честно — не слышу. Я тебя сюда привёз. Я за всё заплатил. Ты лежишь у моря, ешь, пьёшь — чего тебе не хватает?
— Тебя.
Слово упало просто, без надрыва. Нина и сама не ожидала, что скажет именно это.
Дима смотрел на неё с выражением человека, которому сказали что-то на незнакомом языке.
— Я здесь, — он развёл руками. — Вот он я.
— Нет. Ты рядом. Это не одно и то же.
— Господи, Нина, — он выдохнул. — Ну что за театр? Я устал. Я весь год пахал, чтобы мы сюда поехали. Чтобы у тебя всё было. Крыша, еда, отпуск. Это что, мало?
— Это много, — сказала она. — И я благодарна. Но я не хочу быть человеком, которому дают крышу и еду и считают, что этого достаточно.
— А чего ты хочешь? — в его голосе зазвенело раздражение. — Чтобы я стихи читал? Цветы носил? В кино ходил на эти твои мелодрамы?
— Я хочу, чтобы ты иногда спрашивал, как я.
— Да как ты? — он усмехнулся. — Нормально, я думаю. Вон, загорела уже.
Нина почувствовала, как внутри что-то медленно, очень медленно ломается. Не со злостью. Скорее с облегчением, как ломается лёд весной — неизбежно и почти красиво.
— Знаешь, — сказала она, — я девять лет глажу твои рубашки.
— Ну и?
— И помню, как ты любишь кофе. И что ты не ешь кинзу. И что тебе нельзя спать на высокой подушке. Я помню всё про тебя, Дима. Всё. — Она сделала паузу. — А ты знаешь, какого цвета моё любимое платье?
Он открыл рот. Закрыл.
— Это глупый вопрос.
— Нет. Это простой вопрос. Ты просто не знаешь ответа.
— Нина, прекрати этот спектакль. Я тебя взял с собой, между прочим. Мог бы и один поехать — отдохнул бы спокойно. Или с Серёгой, он звал. Но я же взял тебя. Радоваться надо.
Вот оно.
Нина смотрела на него — на самодовольное лицо, на скрещенные руки, на голубую рубашку в клетку, которую она сама же и купила, и сама же погладила позавчера утром.
— Взял меня, — повторила она медленно.
— Ну да.
— Как чемодан.
— Не выдумывай.
— Дима. — Она говорила тихо, и именно это, кажется, его встревожило — не крик, а тишина. — Ты только что сказал, что сделал мне одолжение, взяв меня в отпуск. В наш совместный отпуск. Меня — свою жену.
— Я не это имел в виду.
— Ты именно это имел в виду. — Она подошла к шкафу и открыла его. — И знаешь, в этом есть доля правды. Я действительно езжу с тобой как чемодан. Молчу, когда надо молчать. Ем, где ты хочешь. Остаюсь, когда ты не едешь. Глажу рубашки, которые ты даже не замечаешь.
— Нина, не начинай.
Она достала свой чемодан и поставила его на кровать.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Он смотрел, как она кидает вещи. Сначала молча. Потом:
— Что ты делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— Не знаю ещё. Сначала на море. Потом — посмотрим.
— Нина, прекрати истерику! — Он шагнул к ней. — Ты взрослая женщина, а ведёшь себя как...
— Как человек, — она обернулась, и в её голосе не было злости — только усталость и что-то твёрдое, новое. — Как человек, которому надоело быть удобной.
Она застегнула чемодан. Дима стоял посреди номера — растерянный, злой, чуть испуганный.
— У тебя даже билета нет обратного.
— Куплю.
— На какие деньги?
— На свои. Я работаю, Дима. Ты забыл?
Она выкатила чемодан в коридор. Он вышел следом, встал в дверях.
— Ты серьёзно? Из-за таверны?
Нина остановилась и посмотрела на него последний раз. На человека, которого она знала наизусть. Которого любила когда-то — по-настоящему, полным сердцем.
— Не из-за таверны, — сказала она. — Из-за рубашек.
Он не понял. Она не стала объяснять.
Лифт открылся сразу, словно ждал. Нина зашла, нажала кнопку первого этажа и смотрела, как закрываются двери — медленно, с тихим щелчком.
В холле она подошла к стойке и попросила такси до маленькой деревни на холме. Администратор улыбнулась и начала звонить.
Нина отошла к окну. Снаружи цвели олеандры — розовые, нахальные, невозможно живые. Море блестело вдали, за крышами.
Она вдохнула и почувствовала, как грудная клетка впервые за долгое время раскрылась полностью.
Страшно — было. Впереди был развод, и бумаги, и разговоры, и мамин испуганный голос по телефону. Была неизвестность, которая всегда пугает сильнее, чем самое плохое известное.
Но в эту минуту, в холле греческого отеля, с чемоданом и без обратного билета, Нина была собой. Просто собой — без чужих рубашек, без чужого кофе, без права на отдых, которое надо было заслужить.
Такси подали через десять минут. Она села на переднее сиденье, потому что захотела смотреть на дорогу.
Водитель спросил что-то по-гречески, она покачала головой — не понимаю. Он улыбнулся, включил радио и тронулся.
Играло что-то тихое, незнакомое.
Нина смотрела в окно на пальмы, на белые домики, на синеву вверху и синеву вдали, и думала о том, что белое платье с тонкими бретелями так и висит в шкафу в номере.
Ничего. Оно было куплено для неё. Она за ним вернётся.
Вопросы для размышления:
- Нина девять лет знала наизусть всё про Диму — и почти забыла, чего хочет сама. Как вы думаете: в какой момент человек перестаёт замечать, что растворяется? Это происходит резко или так постепенно, что граница невидима?
- И второе: Дима, скорее всего, искренне считал, что всё делает правильно. Можно ли винить человека за слепоту, если он никогда не учился видеть?
Советую к прочтению: