Сентябрь в их городе всегда начинался одинаково: желтело, холодело, пахло мокрым асфальтом и школьными коридорами. Марина любила это время — тихое, задумчивое, своё.
Она возвращалась домой в половину восьмого, когда в окнах уже горел свет и пахло жареной картошкой. Сергей сидел за столом, листая что-то в телефоне. Сковородка остывала на плите нетронутой.
— Ел? — спросила Марина, вешая куртку.
— Ждал тебя.
Это было приятно. Она улыбнулась и стала накрывать на стол.
За ужином он молчал больше обычного. Марина привыкла к его молчанию — за восемь лет брака она научилась различать их оттенки. Это было молчание человека, который что-то обдумывает, примеряет слова и никак не решается их произнести.
— Сонька звонила, — наконец сказал Сергей, не поднимая взгляда от тарелки. Сонькой звали его сестру, Соню, тридцати двух лет, незамужнюю, живущую с матерью в соседнем районе.
— И как она?
— Говорит, мама совсем сдала. Ноги отекают, давление не сбивается. — Он отложил вилку. — Сонька говорит, надо везти её в институт сердечно-сосудистой хирургии. Платно. Там программа комплексная есть, всё сразу: кардиолог, сосудистый, диагностика полная.
Марина аккуратно жевала, ожидая продолжения.
— Сколько? — спросила она.
Сергей наконец посмотрел на неё. В его взгляде было что-то просительное и одновременно заранее оборонительное, как у человека, который готовится к удару.
— Восемьдесят пять тысяч.
Марина отложила ложку. За окном прошумела машина. Тикали часы.
— Серёж, — сказала она осторожно. — У нас сейчас не очень с деньгами. Кредит ещё год платить, Максимке в сентябре форму купили, я хотела пальто себе...
— Пальто подождёт, — отрезал он.
Эти два слова упали между ними, как захлопнувшаяся дверь.
Марина смотрела на мужа и думала, что он даже не заметил, что сказал. Не пошутил, не смягчил, не добавил «ну давай разберёмся вместе». Просто констатировал: пальто подождёт. Её пальто. Её деньги. Её очередь — где-то в конце.
— Конечно, — сказала она тихо и встала убирать посуду.
Деньги нашлись через три дня. Сняли с накопительного. Того самого, который они открывали вместе два года назад на «что-нибудь хорошее» — может, на поездку, может, на ремонт в детской. Марина тогда сама переводила туда по пять тысяч каждый месяц, откладывая с репетиторства.
Сергей сказал, что это временно. Марина кивнула.
Свекровь, Людмила Петровна, приехала в пятницу — разрумянившаяся с дороги, с пирогами и тихим ликованием в глазах.
— Серёженька, — она прижала сына к себе, едва переступив порог. — Ты у меня один такой. Всегда выручишь, всегда поможешь. Никто, кроме тебя.
Марина в это время переставляла чашки в буфете. Людмила Петровна посмотрела в её сторону.
— Марин, чай поставишь?
Не «здравствуй». Не «спасибо, что приютили». Просто — поставишь?
Марина поставила чай.
За столом свекровь рассказывала про соседей, про Сонькину работу, про то, как тяжело стало жить «вообще». Сергей слушал внимательно, смеялся в нужных местах, подкладывал матери пирог. Он был другим, когда она приезжала, — мягче, теплее, словно на несколько часов становился тем мальчиком, которого Марина никогда не знала.
Она смотрела на них из кухни и пыталась понять, почему ей так одиноко в собственном доме.
Людмила Петровна уехала в воскресенье, оставив после себя запах пирогов и ощущение, что Марина здесь — обслуживающий персонал.
Октябрь принёс дожди и ноющую боль в правом боку. Сначала Марина думала — почка. Потом решила, что остеохондроз: она много сидела за тетрадями, неудобно, скрючившись. Пила обезболивающее, грела спину, откладывала визит к врачу — как откладывают всё, что касается только тебя, когда вокруг всегда есть кто-то важнее.
Но в начале ноября стало хуже. По утрам поднималась температура, уходила к обеду. Спать было неудобно ни на каком боку.
— Серёж, — сказала она однажды вечером, когда муж разбирал рабочую сумку. — Мне нужно к врачу. Нормальному, платному. Уже месяц болит, я не понимаю что.
— В поликлинику сходи.
— В нашей поликлинике к урологу очередь шесть недель. А у меня сейчас болит.
Сергей поднял взгляд. В его лице мелькнула та же секундная оборонительная готовность, что и в разговоре про мать.
— Ну сходи в платный, раз надо, — сказал он. — Только недорогой найди какой-нибудь.
Марина помолчала.
— Там приём стоит около трёх тысяч. С анализами, наверное, ещё тысяч пять.
Сергей поморщился. Именно поморщился — не задумался, не переспросил, не сказал «хорошо, давай разберёмся». Поморщился, как морщатся от неожиданного расхода, от незапланированной статьи в бюджете.
— Сколько-сколько? Марин, ну это ж просто приём. Сдай общий анализ мочи в поликлинике, посмотри сначала. Может, ничего серьёзного.
Она смотрела на него и слышала эхо. Точное, до слова, эхо того разговора, которого не было, но который происходил каждый раз, когда речь заходила о ней.
Пальто подождёт. Само пройдёт. Ничего серьёзного.
— Хорошо, — сказала Марина. — Хорошо, Серёжа.
Деньги на врача она заняла у коллеги — Тани из параллельного класса, молчаливой и надёжной, как все люди, которые сами через что-то прошли.
— Держи, — сказала Таня, не спрашивая ничего лишнего. — Отдашь когда сможешь.
Марина сжала купюры в кулаке и почувствовала что-то похожее на стыд. Не за то, что попросила. За то, что попросила не у мужа.
Клиника была небольшой, но чистой — без казённого запаха, без усталых лиц в очереди. Врач, мужчина лет пятидесяти с неспешными движениями и внимательным взглядом, слушал долго, не перебивая. Это само по себе было непривычно.
После осмотра и УЗИ он повернулся к ней и сказал то, что она уже почти угадала по его паузе перед словами:
— У вас камни в почке. Один достаточно крупный, с осложнением. Нужна дополнительная диагностика и, скорее всего, процедура по дроблению. Если затянете — может дойти до операции. Хорошо, что пришли сейчас.
Марина сидела на краю кушетки и смотрела в окно на мокрый тополь за стеклом. Хорошо, что пришли сейчас. Она пришла через месяц боли. Пришла на занятые деньги. Пришла потому, что муж поморщился.
— Сколько будет стоить дробление? — спросила она.
Врач назвал сумму. Марина кивнула, как будто это была просто цифра. Как будто не чувствовала, как что-то внутри тихо и окончательно ломается.
Домой она вернулась в начале девятого. Максимка уже спал. Сергей сидел перед телевизором, держа в руке пульт и глядя в экран без выражения — так смотрят, когда не смотрят, а просто ждут чего-то.
— Ты где была? — спросил он, не оборачиваясь.
— У врача.
— А, ну и как?
Марина сняла куртку, повесила на крючок. Прошла в комнату, села в кресло напротив него. Сергей наконец повернулся.
Она положила на журнальный столик листок с результатами УЗИ и бумагу с направлениями.
— Камни в почке. Нужна процедура. Стоит сорок две тысячи.
Сергей взял листок. Долго смотрел, будто буквы не складывались в слова.
— Сорок две, — повторил он медленно. — Марин, ну ты понимаешь, что мы только что потратились на маму? Накопительный пустой. Может, это... не срочно? Можно же по полису как-то оформить, по квоте?
Марина смотрела на него.
Она смотрела и думала о том, что знает этого человека восемь лет. Знает, как он спит — на левом боку, подогнув колени. Знает, что он кладёт сахар в чай дважды и делает вид, что один. Знает, как он смеётся по-настоящему — запрокидывая голову назад. Она знала его так хорошо, что, казалось, не могло быть ничего, что её удивит.
Но вот он сидел перед ней и говорил «не срочно» про камни в её почке. Тем же голосом, которым раньше сказал «пальто подождёт». Спокойно, без злобы, без умысла — просто так, как говорят о чём-то не очень важном.
И именно это спокойствие было страшнее всего.
— Серёж, — сказала она тихо. — Я хочу тебя спросить кое-что. Только честно.
— Ну.
— Если бы у твоей мамы нашли камни в почке — ты бы сказал «может, не срочно»?
Сергей открыл рот и закрыл. Что-то прошло по его лицу — быстро, как тень от облака.
— Это другое, — сказал он наконец.
— Что другое, Серёжа? — в её голосе не было крика. Был только усталый, почти научный интерес. — Почки другие? Или я другая?
— Ну... мама старше. Ей тяжелее.
— Ей восемьдесят пять тысяч не тяжело было принять.
— Марина, не надо так.
— Как — так? — она говорила всё так же ровно, и эта ровность пугала её саму. — Я прошу тебя не о шубе. Не о машине. У меня камень в почке и осложнение. Я занимала деньги у Тани на приём, потому что ты поморщился на три тысячи. Три тысячи, Серёжа. После восьмидесяти пяти.
Сергей встал. Прошёлся по комнате, потёр затылок — жест, который она знала: так он делал, когда чувствовал себя виноватым, но ещё не готов был это признать.
— Ну я же не знал, что серьёзно, — сказал он, и в голосе появилось что-то оправдательное и жалкое одновременно. — Думал, ерунда какая-то. Ты же не говорила, что так болит.
— Я говорила. Ты не слышал.
— Марин...
— Я говорила месяц назад. Сказала, что болит. Ты сказал «сходи в поликлинику». Я сказала, что очередь шесть недель. Ты поморщился и сказал найти что-нибудь недорогое.
Он молчал.
— Ты знаешь, что меня сломало? — продолжала Марина, глядя на него. — Не деньги. Не то, что ты больше тратишь на маму. Это твоё право, она твоя мать. Меня сломало другое. Ты поморщился. Вот так, — она слегка свела брови, скопировав его жест. — Как будто я попросила тебя о чём-то неуместном. Как будто моё здоровье — это статья расходов, которую надо оптимизировать.
Сергей смотрел на неё. В его глазах что-то менялось — медленно, с усилием, как меняется выражение у человека, который начинает понимать что-то неудобное про себя.
— Я не хотел так, — сказал он наконец. Тихо.
— Знаю, — ответила Марина. — Ты никогда не хочешь. Ты просто так делаешь.
Она встала, взяла со столика свои бумаги и направилась в спальню. Сергей остался стоять посреди комнаты.
— Марин. Марина, погоди.
Она остановилась в дверях, но не обернулась.
— Я дам деньги на процедуру. Займу у Кольки, он даст. Ты только...
— Я знаю, что дашь, — перебила она. — Теперь дашь. Потому что стало нельзя не дать. Но я не об этом.
— А о чём?
Марина помолчала секунду.
— О том, что ты никогда не спрашивал, как я. Не «что случилось» и не «сколько стоит». Просто — как я. Восемь лет, Серёжа.
Она вошла в спальню и закрыла дверь. Не хлопнула — именно закрыла, аккуратно, как закрывают что-то, к чему больше не собираются возвращаться.
За стеной было слышно, как он сел на диван. Как замолчал телевизор. Как стало очень тихо.
Марина легла поверх одеяла, не раздеваясь, и смотрела в потолок. Где-то в соседней комнате спал Максимка, разметавшись во сне. Где-то тикали часы.
Она думала не об операции и не о деньгах. Она думала о том, что, наверное, есть момент — тихий, почти незаметный снаружи — когда человек перестаёт ждать. Не уходит. Не кричит. Просто перестаёт держать внутри себя место для другого.
Она не знала, был ли этот момент сегодня. Или месяц назад. Или давно, когда он в первый раз сказал «пальто подождёт» и даже не заметил, что сказал.
Утром она позвонила в клинику и записалась на следующий приём.
Деньги она решила найти сама.
Вопросы для размышления:
- Марина ни разу не сказала вслух «мне больно» — ни про бок, ни про то, как её не замечают. Почему, как ты думаешь, люди в близких отношениях чаще молчат о настоящей боли, чем говорят о ней?
- Сергей говорит «я не хотел так» — и, судя по всему, это правда. Он не жестокий человек и не враг жене. Но именно это и страшно: равнодушие, которое не чувствует себя равнодушием. Как ты думаешь — можно ли причинять боль человеку, искренне не замечая этого? И снимает ли это с человека ответственность?
Советую к прочтению: