Кухня пахла корицей, ванилью и чем-то ещё — терпким, пряным, что Елена не могла опознать. Она стояла у стола, аккуратно раскатывая тесто для штруделя, стараясь, чтобы оно было тонким, почти прозрачным, как учила её бабушка ещё в детстве.
На противне уже лежали яблоки — не обычные, а с добавлением кардамона и апельсиновой цедры. Елена вычитала этот рецепт в кулинарном блоге известного кондитера и решилась попробовать. Сегодня был день рождения её мужа, Артёма, и она хотела удивить его чем-то особенным.
В доме Артёма и Елены было заведено, что на день рождения пекут штрудель. Не торт, не пирог, а именно штрудель — семейная традиция, которую свято хранила Вера Николаевна, свекровь.
Входная дверь хлопнула, и в кухню вошла фигура Веры Николаевны. Она несла судок с чем-то, от неё пахло холодом и знакомыми духами "Красная Москва".
— Опять что-то мудришь? — первым делом бросила она, оценивающим взглядом окидывая стол Елены. — Кардамон? В штруделе? Это что за заграничные штучки? Настоящий штрудель делается на яблоках антоновка, с корицей и изюмом. Всё. Больше ничего не надо. Зачем ты его портишь?
— Здравствуйте, Вера Николаевна, — вежливо, но с внутренним напряжением ответила Елена. — Я просто хотела попробовать что-то новое. Артём любит эксперименты.
— Эксперименты? — Вера Николаевна фыркнула, ставя свой судок на стол. — Штрудель, милая моя, — это не лаборатория. Это память. Мой рецепт я получила от своей матери, а та — от своей. Артём с детства ел именно такой штрудель. Твой… этот… с апельсинами и непонятно чем, он даже пробовать не станет.
В её голосе звучала не просто уверенность, а железобетонная убеждённость в собственной правоте.
Елена сжала губы. Она знала, что Артём, её муж, в кулинарных баталиях между женой и матерью предпочитал оставаться в стороне, хвалить обеих и есть всё подряд. Но Вера Николаевна никогда этого не замечала.
— Я всё равно испеку, — тихо, но решительно сказала Елена. — Пусть Артём сам решит, что ему больше по вкусу.
— Решит, — проворчала свекровь, уже доставая из судка свои яблоки — крупные, кислые антоновки, пакет изюма и корицу в потрёпанной жестяной баночке. — Он уже всё решил тридцать пять лет назад, когда впервые попробовал мой штрудель. Но ладно, упрямая. Пеки свой. Только противни не перепутай. Вот этот, чугунный, старый — мой. Я на нём всегда пеку. Свой ставь на новом, тефлоновом.
Кухня разделилась на два фронта. Две женщины, избегая взглядов друг друга, принялись готовить.
Вера Николаевна работала с размахом, громко шуркая ножом по доске, хлопая дверцами шкафов.
Елена двигалась тихо, сосредоточенно. Она смешала начинку, добавив к яблокам миндальные лепестки и каплю рома, аккуратно завернула тесто и смазала его взбитым желтком с мёдом.
Вера Николаевна же просто нарубила яблоки крупными кусками, щедро засыпала их сахаром, корицей, замесила в тесто и свернула неаккуратным рулетом.
— Духовка одна, — авторитетно заявила она, ставя свой противень на среднюю решётку. — Я первая начала, я первая и пеку. Твой потом поставишь.
Елена молча кивнула. Она поставила свой противень в холодильник, чтобы тесто не раскисло, и принялась мыть посуду.
Через час, когда кухня наполнилась ароматом корицы и печёных яблок, с работы вернулся Артём. Он почувствовал напряжение сразу, но, как всегда, сделал вид, что не заметил.
— О, штрудель! Два сразу! Мам, Лен, вы меня балуете! — попытался он шуткой разрядить атмосферу, но его голос прозвучал натянуто.
— Не два, а один — настоящий, и один — непонятно что, — отрезала Вера Николаевна, доставая из духовки свой противень с золотистым, но слегка подгоревшим штруделем.
Елена молча поставила свой противень в духовку.
За праздничным столом разразилась настоящая война.
— Артём, попробуй мой, — настаивала Елена, отрезая ему кусок своего штруделя. — Там миндаль, ты любишь миндаль.
— Миндаль — это для кексов, а не для штруделя, — тут же вступила Вера Николаевна, перехватывая тарелку и кладя на неё щедрый ломоть своего. — Вот, сынок, попробуй, как в детстве. Узнаёшь?
Артём, краснея и потея, пробовал и то, и другое, бормоча что-то невнятное про то, что оба замечательны. Но это не устраивало ни одну из женщин.
— Он просто из уважения твой ест! — вспыхнула Вера Николаевна, её лицо залилось краской. — Видишь, как он мой быстрее съел? Потому что он — правильный! В твоём и тесто сырое, и начинка какая-то странная! Штрудель должен быть простым, понятным, домашним!
— Он не простой, а примитивный! — не выдержала Елена, впервые за два года повысив голос на свекровь. — Подгоревшее тесто, слишком много сахара, яблоки разварились в кашу! Это не десерт, а грубая работа!
— Как ты смеешь! — Вера Николаевна вскочила, её руки задрожали. — У тебя ещё молоко на губах не обсохло, чтобы учить меня печь! Твой штрудель — плохой! Просто плохой, потому что не от сердца, а напоказ! Для интернета твоего!
— От сердца! — крикнула Елена, и в её глазах заблестели слёзы. — Я для вашей семьи старалась! Для Артёма! Чтобы ему было приятно!
— Ему и так было приятно! — заорала Вера Николаевна, окончательно теряя контроль. — Всю жизнь было! А ты пришла и всё рушишь! Всё переделываешь на свой лад! И штрудель, и сына моего!
Она метнулась к столу, её движения были резкими, почти судорожными.
— Вот твой штрудель! На, подавись! — Вера Николаевна схватила первый попавшийся противень.
В ярости она не стала вглядываться. Не заметила, что Елена, убирая со стола, поменяла противни местами, поставив свой на место старого чугунного.
В пылу ссоры они действительно их перепутали. Но Вера Николаевна этого не увидела.
Она распахнула окно и широким, яростным жестом вытряхнула содержимое противня в морозную февральскую ночь.
Золотистый рулет с корицей, яблоками и изюмом полетел вниз, разбившись на куски о заснеженный двор.
Вера Николаевна стояла, тяжело дыша, с пустым противнем в руках, глядя в темноту окна.
И в этот момент её взгляд упал на собственные руки, в которых она сжимала знакомую чугунную ручку.
Мгновение осознания было страшным. Её лицо, только что пылавшее гневом, резко побледнело до синевы.
Глаза расширились и наполнились сначала недоумением, потом ужасом, а затем — диким, животным отчаянием.
— Что… что я… — она прошептала, выпуская противень из рук. Тот с грохотом ударился о подоконник. — Нет… Это же… мой… Я свой…
Она подбежала к окну, высунулась наружу, как будто могла вернуть то, что выбросила.
— Я свой! — крик, вырвавшийся из её груди, был леденящим, полным такого отчаяния, что у Елены всё похолодело внутри. — Свой! Тридцать пять лет! Мамин рецепт! Я… я…
Вера Николаевна затряслась. Слёзы, которых никто не видел даже на похоронах её матери, хлынули потоком.
Она не плакала — она выла, схватившись за голову, медленно оседая на пол у окна.
— Я идиотка! Слепая, глупая баба! Всю жизнь… всю жизнь пекла… и сама же… своими руками… — её слова тонули в рыданиях.
Артём застыл с открытым ртом. Елена стояла, прижав руки к груди. Вся её обида, весь гнев испарились, сменившись острым чувством вины и невыносимой жалостью.
— Вера Николаевна… — тихо сказала Елена, делая шаг вперёд. — Это… это не страшно. Мы испечём ещё.
— Как не страшно?! — закричала та, поднимая на неё мокрое от слёз лицо. — Это всё! Ты не понимаешь! Это был вкус… вкус моего детства, моей мамы, когда Артёмка маленький был… Это же не просто штрудель! Это связь! А я… я как дикарка…
Она снова закрыла лицо руками, плечи её тряслись. Елена медленно подошла к столу и взяла свой противень — тефлоновый, новый.
— Вот, — сказала она, ставя его перед рыдающей свекровью. — Ваш… то есть, мой… штрудель цел. Мы можем его съесть.
Вера Николаевна посмотрела на противень, потом на Елену. Её взгляд был пустым, растерянным.
— Зачем? Это же не мой. Это твой. Неправильный. Я же сама сказала. Плохой.
— Вы просто не пробовали, — очень мягко произнесла Елена. Она отрезала кусок штруделя, положила на тарелку и протянула Вере Николаевне. — Попробуйте. Пожалуйста.
Та, всё ещё дрожа, машинально взяла вилку и откусила кусочек. Затем ещё один. Её слёзы капали прямо на тарелку.
— Он… другой, — прошептала она. — Мягкий. Нежный. Пряный какой-то.
— В нём кардамон, — сказала Елена. — Вы говорили, кардамон не нужен. Но мне казалось… он добавляет глубину.
Вера Николаевна молча ела и беззвучно плакала. Артём осторожно присел рядом и обнял её.
— Мам, всё хорошо. Мы испечём новый. Завтра. Вместе. Или… или попробуем делать, как у Лены, раз понравилось.
Свекровь резко мотнула головой, затем замерла. Вытерла лицо краем фартука.
— Нет, — сказала она глухо. — Не завтра. Сейчас. Надо… надо новый сделать. Пока… пока помню, каким он был, — она растерянно посмотрела на Елену. — Ты… поможешь? Может… может, и правда, миндаль добавить? Немного? Для… для глубины?
Елена кивнула, не в силах произнести ни слова. Она достала продукты, и они вдвоём, молча, стали готовить.
Вера Николаевна, всё ещё всхлипывая, руководила процессом, но теперь она слушала.
— А тесто, может, и правда тоньше раскатать?
— Давайте попробуем. Сахара сколько?
— Как скажете. Но можно мёд добавить, он мягче.
— Мёд? В штрудель? Ну… ладно. Но совсем чуть-чуть, — командовала Вера Николаевна, но в её голосе уже не было прежней жёсткости.
Новый штрудель получился не похожим ни на один из прежних. Когда они ели его уже далеко за полночь, за одним столом, тишина в доме была не враждебной, а устало-мирной.
Вера Николаевна уминала штрудель и светилась, будто впервые за долгое время почувствовала себя нужной не как судья, а как участница. Штрудель Елены супруги доели сами на следующий день за завтраком, не споря о том, чей он.
Вопросы для размышления:
- Что на самом деле защищала Вера Николаевна — рецепт штруделя или что-то более глубокое, и что она потеряла в момент, когда выбросила его в окно?
- Можно ли было избежать этого конфликта, если бы кто-то из героинь поступил иначе, или катарсис через разрушение был неизбежен для настоящего примирения?
Советую к прочтению: