— Мам, ну хватит, — Витя шагнул к кровати, не зная, то ли обнять её, то ли просто сесть рядом. — Ну чего ты плачешь? Я же взрослый мужик, мне двадцать один год скоро стукнет, я сам могу решать, с кем мне жить.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZSOyohjnybjN0W9
— Можешь, можешь, — мать вытирала слёзы уголком пододеяльника, но они текли снова. — Только сердце материнское всё чует. Не будет у тебя с ней счастья, Витя. Не будет.
— Зачем ты так говоришь, мам? Ты что, счастья мне не желаешь? — сник Витя.
— В том-то и дело, что желаю, сынок. Я только о твоём счастье и пекусь, а ты… что ты творишь, Витя, с кем задумываешь связать свою судьбу? У неё мужик был, она от него затяжелела, да тот взял и сбежал. Теперь эта девка к тебе жмётся, потому что боится одна остаться с дитём на руках. А ты рад стараться — под крылышко её взять. Только знаешь, что она потом делать будет? Как только ей полегче станет, как только она на ноги встанет — она тебя бросит и к первому встречному уйдёт. У неё кровь такая, гулящая. Раз пошла на такое с одним — пойдёт и с другим.
— Мама! — Витя даже отшатнулся. — Как ты можешь так говорить? Тося не такая! Кроме меня к Тосе никто не ходит, я точно знаю.
— Откуда ты знаешь? — мать вдруг перестала плакать и уставилась на сына с подозрением. — Она тебе сама рассказала? Или, может, ты при ней всегда был?
— Я точно знаю, мам. Я у дяди Пети из Заречья спрашивал, он сказал, что Тося со своей тёткой Глашей почти затворницами живут, на улице редко появляются, да и к ним в гости никто не ходит. Заречье – деревня маленькая, это не то, что наше село, там все друг у друга, как на ладони.
— Ох, Витя, Витя, — мать покачала головой. — Ну какой же ты ещё глупый, хоть и взрослый. Ты что, не понимаешь: ну, кто сейчас к Тосе ходить станет, с её-то брюхом? А как разрешится – так и появятся сразу женихи, девка-то она красивая. Ты для неё — запасной аэродром, пока нет никого — и ты сгодишься. А появится кто получше — она и не вспомнит, как тебя зовут.
Витя молчал. Слова матери падали в душу тяжёлыми каплями, и каждая оставляла след.
— Ты подумай сам, — продолжала давить мать, видя, что сын засомневался. — Зачем она тебе отказ дала, когда ты жениться предлагал? А? Если б ты был ей нужен — согласилась бы сразу. А она нет. Она тебя на расстоянии держит. Чтоб ты бегал за ней, чтоб ты ждал, чтоб ты надеялся. А сама, может, ещё и не с одним перебирает: кто выгодней, кто надёжней, кто лучше приголубит.
— Мам, хватит, — Витя поднялся. — Я не хочу больше это слушать.
— А ты послушай! — мать вдруг села на кровати, лицо её раскраснелось, глаза горели лихорадочным огнём. — Ты послушай, что я тебе скажу! Я жизнь прожила, я намерения людские вижу насквозь! Тося тебя никогда не полюбит. Потому что сердце у неё занято другим — тем, кто её бросил. А ты для неё — жилетка, в которую можно поплакать. И всё! Нужно тебе такое отношение, Витя? Нужно ли тебе брать на себя ответственность за чужого ребёнка? Подумай!
Витя стоял посреди комнаты, сжав кулаки. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить.
— Если она завтра пришлёт тебе записку, — продолжала мать, — напишет, что ждёт, что скучает, что хочет тебя видеть — ты поедешь?
— Поеду, — глухо ответил Витя.
— А если она тебе скажет, что согласна замуж — ты женишься?
— Женюсь.
— Глупец! — мать снова упала на подушку. — Какой же ты глупый, Витька! Хочешь променять меня, мать, которая о тебе всю жизнь заботилась, всё-всё для тебя делала, на какую-то... у меня даже слов нет, как её назвать! Она пользуется тобой, Витя, пользуется! – женщина стала колотить себя в грудь.
— Мам, я пошёл, — Витя направился к двери.
— Куда? К ней? — мать вскинулась.
— Нет. Во двор, воздухом хочу подышать, Звёздочку проведать.
— Звёздочку? Витя, - завизжала мать. – Ты всё-таки собрался к ней? На ночь глядя? А я? А как же моя болезнь?
— Я не поеду к Тосе, мам. Вернусь через полчаса…
Он вышел в сени, накинул тулуп, сунул ноги в валенки и выскочил на крыльцо. Мороз обжёг лицо, но это было даже приятно — холод отрезвлял, заставлял думать яснее.
Витя стоял на крыльце, смотрел на звёзды и думал. А что, если мать права? Что, если Тося действительно им пользуется? Почему она не сказала «да»? Почему держит на расстоянии, зато не отказывается от помощи по хозяйству – что-то починить, воды натаскать, дров наколоть?
Он достал из кармана кисет, свернул самокрутку, закурил. Курил он редко, только когда совсем худо было. Сейчас было худо.
Витя закашлялся с непривычки. Отдышавшись, он пошёл в сторону сарая. Звёздочка, услышав его шаги, тихонько заржала.
— Ишь ты, — усмехнулся Витя. — Соскучилась? Ничего, завтра покатаемся с тобой, - похлопал он её по густой гриве. – Если мамке завтра лучше станет, ждёт нас дальняя дорога – в Заречье. Ты же помнишь, как мы туда с тобой ездили? К Тосе… - вздохнул Витя, представив перед собой Тосины глаза, её улыбку.
Мать уже спала — или делала вид, что спит. Витя лёг на свою кровать, уставился в потолок и долго не мог уснуть.
А в Заречье, за тридцать километров от него, Тося тоже не спала. Она сидела у окна, смотрела на заснеженную улицу и ждала. Сама не знала, чего ждала. Может, чуда. Может, того, что Витя всё-таки приедет, несмотря на метель, на ночь, на больную мать. Может, того, что он просто появится на дороге — маленькая точка, которая будет расти, приближаться, превращаться в знакомую фигуру, в родное лицо.
Но дорога была пуста.
— Тося, ложись спать, — крикнула из коридора тётя Глаша, которая вставала, чтобы подкинуть в печку дров, и увидела свет в Тосиной комнате. — Полночь уже. Ты чего не спишь?
— Не спится, тёть Глаш. Я посижу ещё немного.
— Никуда от тебя твой Витя не денется, - пробормотала тётка. – Спи… Завтра наверняка с утра пораньше примчится.
Тося сидела и думала: а правильно ли она сделала, что не сказала Вите «да»? Может, надо было согласиться сразу, не мучить ни его, ни себя? Может, глупость это всё — ждать любви, когда можно просто быть с хорошим человеком, который тебя любит?
Надюшка толкнулась в животе, словно спрашивая: «Мама, ну что же ты?»
— Знаю, дочка, знаю, — прошептала Тося. — Завтра схожу к дяде Пете. Отправлю с ним Вите записку, если дядя Петя, конечно, в Подгорное поедет.
Тося встала, поправила фитиль в лампе и легла в кровать. Завтра будет новый день. А там видно будет.
Утром Тося проснулась рано, начало седьмого на часах было. На улице было совсем темно. Надюшка толкалась особенно сильно, словно торопила мать: вставай, мол, дела есть. Тося умылась прохладной водой из рукомойника, оделась потеплее и, пока тётя Глаша возилась у печи, выскользнула за дверь.
Дядя Петя жил через два дома. Тося шла по скрипучему снегу, кутаясь в большой пуховый платок, и думала о том, что скажет. А если дядя Петя не поедет? А если поедет, но Витя не захочет отвечать? А если его мать перехватит записку?
«Не рано ли я иду? – подумала Тося. – Может, люди спят ещё?»
Но нет, дядя Петя уже возился в своём дворе, расчищая снег, который намело за ночь.
— Тоська, ты чего в такую рань? — удивился он, открывая калитку. В Заречье его все уважали — и за характер спокойный, и за то, что всегда готов был помочь.
— Дядь Петь, вы в Подгорное сегодня не собираетесь? — спросила Тося, пряча глаза.
— Собираюсь, — кивнул он. — Мне к кузнецу надо, подковы для лошади забрать. А что?
— Передайте, пожалуйста, Вите... — Тося достала из кармана сложенный треугольником листок. — Записку передайте. Очень надо.
Дядя Петя взял записку, повертел в руках, посмотрел на Тосю внимательно.
— Передам, если очень надо, — дядя Петя спрятал записку в карман полушубка. —А что Вите-то сказать, если он спросит чего?
Тося задумалась.
— Ничего не говорите... — она помолчала. — Просто записку передайте.
Дядя Петя кивнул, и Тося пошла обратно, чувствуя, как колотится сердце. Сделала, что задумала. А там — будь что будет.
В Подгорном в эту пору тоже не спали. Витя встал ещё раньше Тоси, чтобы задать корму Звёздочке и принести воды из колодца. Мать спала, и он старался не шуметь — пусть отдыхает, ночью кашляла, наверное, плохо ей.
Около девяти утра в окно постучали. Витя выглянул — у калитки стояли сани, запряжённые знакомой лошадкой. Дядя Петя из Заречья.
Витя выскочил на крыльцо, на ходу накидывая полушубок.
— Здорово, дядь Петь! — крикнул он. — С чем пожаловали?
— Здорово, коли не шутишь, — степенно ответил дядя Петя, слезая с саней. — Я к кузнецу. А тебе — вот, передать просили.
Он протянул Вите сложенный треугольником листок. Витя взял, понял сразу — Тося писала. Руки чуть дрогнули.
— Спасибо, дядь Петь, — сказал он, пряча записку в карман. — Заходите в дом, погрейтесь, чаю выпейте.
— Недосуг, — отмахнулся дядя Петя. — У меня дел сегодня по горло, я и так запаздываю.
— Заходите, когда сможете! — крикнул Витя вдогонку и побежал в дом.
В сенях он развернул записку дрожащими руками, прочитал:
«Витя, приезжай, когда сможешь. Я буду рада тебя видеть. Тося».
Всего две строчки. Но сердце забилось часто-часто, и сомнения, которые поселила мать, отступили куда-то далеко.
— Витя! — позвала из комнаты мать. — Ты чего там застыл? Кто приезжал?
— Дядь Петя из Заречья, — ответил Витя, входя в комнату. — Передавал привет.
Мать внимательно посмотрела на него.
— А чего ж ты такой красный? — спросила подозрительно. — От неё привет-то передавал?
— Мам, — Витя подошёл к кровати и сел на табуретку. — Мам, прости, но я сегодня поеду в Заречье. Тося меня ждёт…