Любу Смирнову муж никогда не называл хорошей женой или любимой. Она была привычной и удобной. Как тапочки у двери. Как таблетки от давления в аптечке. Всегда на месте, всегда под рукой, никогда не жалуется.
Она работала, готовила, помогала свекрови, потому что Тамара Ивановна вечно болела, а болеть без аудитории не умела. То давление, то спина, то «сердце прихватило» – аккурат под Новый год или когда Люба собиралась в отпуск.
Алексей в таких случаях смотрел на жену с видом человека, которому всё ясно:
– Люб, ну ты понимаешь. Мама.
Люба понимала. И вот в ноябре Тамара Ивановна сломала ногу. По-настоящему, не для виду – упала в ванной. Семьдесят два года, одна, в хрущёвке на третьем этаже без лифта. Ситуация серьёзная. Люба и сама понимала – надо помогать.
Но помогать – это одно.
А то, что сказал Алексей в среду вечером, сидя на кухне с чаем – это было совсем другое:
– Люба, ты уволишься. Переедешь к маме. На полгода, может, на год. Там разберёмся.
Она даже не сразу поняла. Переспросила:
– Что?
– Ну что непонятного, – он плечами пожал. – Кто-то должен за ней смотреть. Я работаю. Сестра в Краснодаре. Ты дома.
– Я не дома. Я тоже работаю.
– Ну, твоя работа, – он поморщился. Так, будто её двадцать лет в бухгалтерии были чем-то вроде хобби. Вышивкой крестиком. – Ты обязана помочь. Она всё-таки мать.
Твоя мать, – хотела сказать Люба. Но промолчала.
Она переехала через неделю. Взяла сумку, корвалол, тонометр и лучшие свои нервы. Тамара Ивановна встретила её взглядом человека, который давно этого заслуживал и вот получил.
– Суп жидкий, – сказала она на второй день. – И окно не так открываешь, мягче надо. Переломаешь все запоры.
Люба открывала окно так, как могла.
Первые две недели Люба считала дни.
Потом перестала – стало страшно от того, сколько их ещё впереди.
Распорядок у Тамары Ивановны был железный. Не в смысле удобный – в смысле неотменяемый. Подъём в шесть, потому что «всю жизнь так». Завтрак ровно в семь – овсянка, но не жидкая и не густая, а «как надо», причём как надо – это знала только Тамара Ивановна, и узнать это можно было лишь опытным путём, через ошибки.
Потом таблетки – семь штук, в строгом порядке, потому что «доктор сказал именно так», хотя доктор этого, судя по всему, не говорил, а Тамара Ивановна сама составила схему и доктора в неё уже не посвящала.
Люба варила, мыла, переставляла, поправляла.
И слушала.
– Вот Алёшенька всегда был аккуратный. С детства. Это в отца, – говорила Тамара Ивановна, пока Люба меняла ей постель. – Отец у нас был человек серьёзный. Не то что некоторые.
«Некоторые» – это про Любу. Она уже научилась различать интонации.
– У вас в роду все такие суетливые? – спрашивала свекровь, наблюдая, как Люба второй раз протирает стол – потому что первый раз «плохо».
– Не знаю, Тамара Ивановна.
– Я так и думала.
Алексей приезжал по выходным. Привозил пакет с едой – йогурты, печенье, иногда цветы матери. Садился, разговаривал с ней про телевизор и соседей, пил чай. Любе говорил «ну как вы тут» таким голосом, каким спрашивают «как дела» – не ожидая ответа.
– Нормально, – отвечала Люба.
– Ну и хорошо, – говорил он. И уезжал.
В ноябре Люба должна была пройти обследование. Она записалась ещё в сентябре. Врач сказала: «Не затягивайте, Любовь Михайловна, возраст уже не тот, чтобы откладывать». Люба не затянула. Записалась. А потом позвонила в клинику и перенесла. Потому что в тот день Тамара Ивановна «плохо себя чувствовала» – лежала с компрессом и требовала, чтобы кто-то был рядом.
Люба была рядом.
Обследование она так и не прошла – просто потеряла талончик. Решила: потом. Как-нибудь.
Декабрь навалился рано, темнотой и холодом. Окна в хрущёвке не держали тепло – Люба вставала ночью проверить, не сквозит ли у Тамары Ивановны. Иногда не спала вовсе, просто лежала и смотрела в потолок чужой квартиры.
Всё здесь было чужим. Запах. Обои в мелкий цветочек. Кот Мотя, который любил только Тамару Ивановну и на Любу смотрел с нескрываемым презрением – совсем как хозяйка.
Однажды в четверг приехала сестра Алексея – Ирина, из Краснодара, проездом. Пробыла три часа, привезла мандарины и хорошее настроение. Они с Тамарой Ивановной сидели в комнате, смеялись, вспоминали что-то своё. Люба на кухне резала салат и слышала обрывки разговора.
– Алёша говорит, всё нормально у тебя уже.
– Пусть посидит, ей всё равно делать нечего.
Люба опустила нож.
Вышла в коридор. Постояла. Вернулась на кухню.
Салат она так и не дорезала.
Ирина уехала довольная – мать в порядке, Люба справляется, всё устроено. Помахала рукой из такси.
Люба стояла у окна и смотрела, как машина уезжает.
В ту ночь она впервые подумала о том, не пора ли собирать чемодан.
Через неделю позвонила дочь Катя, из Питера.
– Мам, ты как?
– Нормально, – сказала Люба. Привычно.
– Мам, – Катя помолчала. – Ты уже три месяца там. Папа тебя вообще навещает?
– По выходным приезжает.
– На час?
Люба не ответила.
– Мам, – голос у Кати стал тише, – ты помнишь, что тебе сказал врач? Ты записывалась же осенью н аобследование?
– Перенесла.
– На когда?
Тишина.
– Мама.
– Катюш, всё нормально, – Люба сказала это уже на автопилоте, не думая. Потому что именно так отвечала последние тридцать пять лет на любой вопрос о себе. Положила трубку.
За стеной заскрипела кровать – Тамара Ивановна просыпалась.
– Люба! Люба, ты здесь? Что-то холодно, закрой форточку. И принеси воды. Тёплой, не холодной. Ты всегда холодную приносишь.
Люба встала.
Закрыла форточку. Принесла воду. Поправила одеяло.
– Другое дело, – сказала Тамара Ивановна и закрыла глаза.
Люба вышла в коридор. Постояла в темноте.
И вдруг совершенно отчётливо, без истерики и без слёз, поняла одну простую вещь.
Она устала.
Она прошла в маленькую комнату, где спала последние три месяца.
Достала чемодан из-под кровати.
И начала складывать вещи – медленно, спокойно, как человек, который принял твердое решение.
Алексей приехал в субботу, как обычно. Около полудня – после того, как выспался, позавтракал и, судя по настроению, ещё успел посмотреть какую-то передачу про рыбалку.
Позвонил в дверь. Раньше у него был ключ, но он его где-то посеял месяц назад и всё никак не доходил сделать копию. Люба открыла.
– О, – сказал он, увидев чемодан в коридоре. – Куда-то собралась?
Спросил без тревоги. Как спрашивают про погоду.
– Домой, – сказала Люба.
Алексей посмотрел на чемодан. Потом на Любу. Потом снова на чемодан – с таким видом, будто тот должен был сам всё объяснить.
– Подожди. Как домой?
– Очень просто. Беру вещи и еду домой. – Она вернулась в комнату, сняла с вешалки пальто. – Там ещё сумка в комнате, вынесу сейчас.
Алексей прошёл за ней. Встал в дверях – широко, как будто перекрывал выход.
– Люба. Погоди. Ты что, серьёзно?
– Серьёзно.
– А мама?
Она аккуратно сняла сумку с крючка, проверила, всё ли внутри.
– У мамы есть телефон. У мамы есть соседка Вера Степановна, которая предлагала помочь ещё в октябре. И у мамы есть сын. Ты.
– Я работаю! – он сказал это так, будто это слово закрывало любой вопрос. Волшебное слово, универсальная индульгенция. – Ты же понимаешь, что я не могу вот так всё бросить?
– Понимаю, – кивнула Люба. – А я, по-твоему, могла.
– Ну ты же, ты моя жена. Это и твоя семья.
Люба остановилась.
Посмотрела на него внимательно, без злости, почти с любопытством. Как смотрят на человека, которого знаешь тридцать пять лет, и вдруг понимаешь, что не знаешь совсем.
Из комнаты донёсся голос Тамары Ивановны:
– Алёша! Алёшенька, это ты приехал? Иди сюда, сынок!
Алексей бросил на Любу взгляд – почти умоляющий. Она жестом показала: иди, я никуда не тороплюсь.
Он прошёл к матери. Люба слышала их разговор – приглушённый, ласковый с обеих сторон. Тамара Ивановна рассказывала что-то про соседей и плохой сон. Алексей угукал.
Люба надела пальто.
Через десять минут Алексей вышел обратно. Лицо у него было уже другим – не растерянным, а собравшимся. Он принял какое-то решение там, у материнской кровати. Люба видела это сразу.
– Слушай меня внимательно, – начал он, и голос стал жёстче, мужским таким голосом, каким он разговаривал на работе, – ты никуда не едешь. Мама нуждается в уходе, ты это прекрасно знаешь. Мы обсудили это ещё в ноябре, ты согласилась.
– Я не соглашалась.
Он сделал шаг вперёд.
– Люба. Послушай меня внимательно. Какая ты жена, если смеешь отказать моей маме?! Это что вообще такое? Мама тебя в семью приняла как родную.
– Алёша, – ответила она. – Я пропустила обследование у врача. Знаешь об этом? Я не была у врача три месяца. Я не спала нормально три месяца. Я не была дома три месяца. Ты приезжал на час по выходным и спрашивал «ну как вы тут». А потом уезжал. – Голос у неё был ровный. Совершенно ровный, и это, кажется, пугало его больше, чем если бы она кричала. – А потом я услышала, как ты говорил Ирине: пусть Люба посидит, ей всё равно делать нечего.
Наступила тишина. Даже кот Мотя, который вертелся у ног, вдруг ушёл на кухню.
Люба взяла чемодан.
– И знаешь что? Может, ты и прав. Может, мне правда нечего делать. Только я больше не хочу быть той, которой нечего делать. Я хочу делать что-нибудь и для себя.
– Подожди! – он шагнул за ней. – Ты не можешь просто уйти! А мама?! Кто будет?
– Ты, Алёша.
Она открыла входную дверь и начала спускаться по лестнице.
Он что-то говорил сверху, она слышала голос, но слов уже не разбирала. Или не хотела разбирать.
Вышла на улицу.
Декабрьский воздух ударил в лицо – холодный, острый, пахнущий снегом и выхлопами. Люба остановилась на секунду. И пошла к остановке.
Ей было так странно хорошо, что она почти улыбнулась.
Алексей стоял в коридоре ещё минут пять после того, как хлопнула входная дверь, всё ждал чего-то. Что она вернётся. Что скажет: ладно, Алёш, пошутила.
Не вернулась.
Тогда из комнаты позвала мать:
– Алёша! Обед готов?
Алексей зашёл на кухню, открыл холодильник и долго смотрел внутрь – так смотрят люди, которые никогда особо не задумывались, откуда это появляется там еда.
Еда была. Люба оставила: суп в кастрюле, котлеты под крышкой, творог на завтра. Всё подписано стикерами – разогреть на среднем, не кипятить, таблетки в синей коробке, порядок на листочке рядом.
Он взял листочек. Прочитал. Семь таблеток. Схема. Время. Всё чётко, всё понятно.
Что-то тихо кольнуло где-то за грудиной.
Он разогрел суп. Принёс матери. Она попробовала и сказала:
– Жидкий.
– Мам, – произнёс он, – это Любин суп.
Тамара Ивановна помолчала. Потом сказала другим тоном:
– Ничего. Нормальный.
Первую неделю Алексей ездил к матери каждый день. Со второй – начал понимать, что это такое: вставать раньше, перекраивать работу, отменять встречи. На третьей неделе сломался кран в ванной.
Позвонил сантехнику.
Потом позвонил в службу по уходу – узнать про сиделку. Стоило это неожиданно много. Он записал цифру на бумажке и долго на неё смотрел.
Люба делала всё это бесплатно.
В тот вечер он вернулся домой с цветами. Люба открыла дверь, посмотрела на цветы, потом на него.
Он закрыл глаза и выдохнул.
– Люба, я нанял сиделку. С понедельника. Пять дней в неделю.
Ничего не сказала – просто посторонилась, пропуская внутрь.
Договорились: сиделка пять дней, Алексей по выходным, Люба – если захочет, иногда.
За окном падал снег.
Люба смотрела на него и думала, что, кажется, впервые за долгое время у неё есть что-то, чего раньше не было. Право решать за себя самой.
И это меняло всё.
Не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые публикации!
Рекомендую почитать: