Алёна шла к брату, как на казнь.
Мелкая дрожь пробегала по спине, словно предчувствие того, что сейчас случится нечто окончательное.
Всего-то три тысячи ей нужны были – до зарплаты дотянуть, коммуналку закрыть. Сын уже неделю на сухарях с чаем, а она – сама не знает на чём. На воздухе, наверное.
– Серёжа дома? – спросила она у невестки, едва переступив порог.
Та посмотрела как-то странно. Не то с жалостью, не то с брезгливостью. Кивнула в сторону кухни.
Сергей сидел за столом. Мать – тут же. Обе чашки дымились свежим кофе, пахло сдобой – никак пироги пекли. Уютная такая картинка. Семейная.
А Алёна влетела в неё как муха в паутину.
– Серёж, – начала она, запинаясь. – Я понимаю, что неудобно, что опять я прошу, но у меня совсем всё плохо. Мне бы до пятницы продержаться, я верну, честное слово!
Он даже не поднял глаз. Размешивал сахар в чашке – медленно. Мать тоже молчала. Смотрела в окно, будто её вообще здесь нет.
– Сколько? – спросил Сергей помолчав.
– Три тысячи всего.
Он усмехнулся. Коротко. Без радости.
– Всего.
Алёна почувствовала, как горло сжимается. Слова застревали где-то между рёбрами, не хотели выходить наружу.
– Серёжа, ну пойми же. Мне платить нечем, сына кормить нечем! Я не специально, я правда старалась.
– Тридцать два раза, – перебил он. – Я считал. Тридцать два раза за четыре года ты приходила с этими словами. "Я верну", "в последний раз", "больше не буду".
Он посмотрел на неё. И в этом взгляде было всё – усталость, презрение, какая-то выжженная пустота.
– Денег больше не проси.
Алёна застыла.
– Что?
– У меня нет сестры, – сказал Сергей ровно, чётко выговаривая каждое слово. – С этой минуты – нет. Ты вычеркнута. Навсегда.
Мать шевельнулась. Но не в её защиту – упаси Боже. Просто вздохнула тихонько да покачала головой.
– Сама виновата, Алёнка. Сама.
И Алёна поняла – она одна. Совсем одна.
Когда помощи ждать неоткуда
Алёна вышла из квартиры брата.
Ноги шли сами, автоматически. Мимо подъездов, мимо детских площадок, мимо магазинов с яркими витринами. Всё это существовало где-то далеко – за стеклом, за невидимой стеной.
Дома её встретила тишина. Сын – у друга ночевать попросился. Хорошо хоть так. Не надо объяснять, почему мать опять приползла ни с чем.
Она села на продавленный диван, уткнулась лбом в колени. Хотелось выть. Но слёз не было – высохли, что ли. Остались только мысли.
Тридцать два раза. Он считал. Представляла себе Алёна, как Серёга вёл эту бухгалтерию – в блокнотике, наверное, аккуратненько. Дата. Сумма. Повод. Вернула – не вернула.
Вот сволочь.
Банк не верит в чудеса
На следующий день она пошла в банк. Последняя надежда – кредит взять. Пятнадцать тысяч хотя бы, чтобы передохнуть, собраться с мыслями.
Менеджер – девчонка молоденькая, с маникюром как у невестки Серёжкиной – смотрела в компьютер и цокала языком.
– Видите ли, – говорила она таким тоном, каким объясняют что-то особенно тупому ребёнку, – у вас кредитная история, ну, скажем так, не очень. Два просроченных платежа, задолженность по коммунальным. Мы не можем вам одобрить заявку.
– Но я же работаю! У меня официальная зарплата!
– Двадцать две тысячи, – уточнила девчонка. – Минус налоги. Извините, но это не тот заработок, который позволяет нам рассматривать вашу заявку положительно.
Алёна встала. Молча. Даже спасибо не сказала – на фига?
Выходила из банка и чувствовала – вот она, яма. Без дна. И падать в неё ещё долго.
Вечером позвонил Андрей. Сыну стукнуло девятнадцать – считай, взрослый уже. Только вот взрослость его какая-то кривая вышла.
– Мам, я у Димки ещё пару дней поживу, ладно?
– Андрюш, а домой-то когда? – спросила Алёна осторожно. – Я вот борщ сварила.
– Да не хочу я твоего борща! – взорвался он. – Надоело уже в этой нищете сидеть! У Димки нормально всё – и интернет, и еда в холодильнике, а не одна гречка!
Она молчала. Слушала, как сын выдыхает раздражённо.
– Мам, ну ты хоть понимаешь, как это – стыдно?! Все нормально живут, а я – как попрошайка какой-то! Может, тебе к дяде Серёге сходить, а? Он же не откажет!
– Откажет, – сказала Алёна тихо. – Уже отказал.
Пауза. Долгая. Неловкая.
– Ну вот, – произнёс Андрей. – Ты совсем достала. Раз даже родной брат...
И бросил трубку.
Алёна сидела с телефоном в руках и думала – а ведь он прав. Она всех достала. Брата, сына, мать. И даже себя.
Через три дня мать позвонила сама.
– Приезжай, – сказала коротко. – Поговорить надо.
Алёна приехала. Снова этот дом, эти стены – знакомые до боли. Детство здесь прошло, юность.
Мать сидела на своём любимом кресле, укутанная пледом. Старая стала. Или Алёна раньше не замечала?
– Садись, – кивнула она. – Чай будешь?
– Не надо.
– Ну смотри. Я тебе вот что скажу, Алён. Серёжа правильно сделал. Жёстко – да. Но правильно.
Алёна вздрогнула.
– Мам.
– Не перебивай. Ты всю жизнь на шее у людей висишь. Сначала у мужа – тот сбежал. Потом у меня – пока могла, помогала. Теперь вот Серёжу измучила. А сама-то? Сама ты что сделала, чтоб жизнь свою наладить?
– Я работаю! – возмутилась Алёна. – Я одна сына поднимаю!
– Работаешь, – усмехнулась мать. – За копейки. Потому что искать нормальное место лень. Легче ныть да руку тянуть.
Она помолчала, посмотрела в окно.
– Вот и живи теперь сама. Может, научишься, как все, на своих ногах стоять.
Алёна встала. Медленно. Ноги ватные, руки дрожат.
– Вот так, да? Я для вас – обуза. Балласт.
– Алён.
– Всё поняла, мам. Всё.
Она ушла, не оборачиваясь. И тогда же, на пороге этого дома, приняла решение.
Раз они все считают её ничтожеством – пусть. Но она докажет. Себе хотя бы докажет, что может. Что способна.
Что не сдохнет в этой яме.
Последний козырь
Алёна не спала всю ночь. Ворочалась, смотрела в потолок, считала трещины на побелке. А под утро – решилась.
Дом родительский. У неё ведь там доля есть – половина. По закону. Мать с Серёгой живут, а она что?
Продам долю – и свободна. Хватит ползать на коленях.
Утром позвонила риелтору. Та приехала быстро – худая тётка в деловом костюме, с папкой документов.
– Все так, – объясняла она, листая бумаги. – Доля у вас действительно есть. Но продать её можно только с согласия второго собственника. Или предложить выкупить сначала ему. Это закон.
– А если он откажется?
– Тогда можете продавать третьему лицу. Правда, цена будет ниже рыночной – мало кто хочет связываться с долями. Но что-то получите.
Алёна кивнула.
– Делайте.
Риелтор составила уведомление. Официальное. С печатями. Отправили Серёге заказным письмом.
Теперь оставалось ждать.
Сергей объявился через два дня
Влетел к Алёне в квартиру без звонка – ключ у него остался ещё с тех времён, когда он «помогал». Дверь распахнулась с грохотом, и он стоял на пороге – красный, взъерошенный.
– Ты охренела?! – заорал он с порога. – Совсем?!
Алёна даже не вздрогнула. Сидела на диване, спокойная. Мёртвая почти.
– Здравствуй, Серёжа.
– Дом продаешь?! Где мать живёт! Где я вырос!
– А я что? Тоже там росла вроде. И доля моя там есть. Законная. – поправила она тихо.
Он шагнул в комнату, навис над ней.
– Ты понимаешь, что творишь? Мать выгнать хочешь на улицу? Родную мать!
– Не хочу я никого выгонять, – Алёна поднялась, посмотрела брату в глаза. – Я хочу получить своё. То, что мне принадлежит. Или выкупи мою долю – пожалуйста. Сто пятьдесят тысяч. По оценке.
Серёга засмеялся. Зло так, с надрывом.
– Денег не проси, говорил я тебе? Не проси! Так ты теперь ещё и вымогать начала!
– Это не вымогательство, – возразила Алёна. – Это моё право. Законное. Хочешь – покупай. Не хочешь – я третьему лицу продам.
– Продашь ты, как же, – процедил он сквозь зубы. – Ещё посмотрим, кто кого.
И хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась.
Сюрприз в документах
Риелтор позвонила через неделю. Голос странный – смущённый какой-то.
– Алёна Сергеевна, нам нужно встретиться. Срочно.
Встретились в кафе. Тётка положила на стол выписку.
– Вот смотрите, – ткнула пальцем в строчку. – Собственник один. Сергей Николаевич Громов. Единоличный. С две тысячи двадцать первого года.
Алёна уставилась на бумагу. Буквы расплывались, сливались в кашу.
– Как единоличный? У меня же доля.
– Была. До переоформления. Вот тут подпись – ваша. И отказ от права собственности в пользу брата.
– Я ничего не подписывала! – Алёна схватила выписку, всматривалась в подпись. Похожа. Очень похожа. Но она-то не помнит!
Риелтор вздохнула.
– Послушайте. Я не юрист. Но это выглядит как законная сделка. Нотариус заверял. Если вы утверждаете, что не подписывали – нужно в суд обращаться. Экспертизу проводить.
Алёна сидела, и в голове обрывки воспоминаний крутились.
Три года назад. Мать лежала в больнице. Инсульт. Серёга примчался с какими-то бумагами: «Подпиши, срочно надо! Для завещания, чтоб маме спокойнее было!» Она подписала, не глядя – руки тряслись, голова раскалывалась от страха за мать.
Вот тогда. Тогда он её обманул.
Семейная война
Алёна ворвалась к матери без предупреждения.
Та сидела на кухне, пила чай с Серёгой. Идиллия, блин.
– Ты знала?! – закричала Алёна с порога. – Знала, что он меня обманул?!
Мать даже не дрогнула. Поставила чашку на блюдце – аккуратно так, без стука.
– Знала, – ответила спокойно. – И правильно сделали. Тебе нельзя доверять недвижимость. Проиграешь, пропьёшь или мужику какому подаришь.
– Я не пью! – Алёна задыхалась от ярости. – Я никогда не пила!
– Но могла просто, – вмешался Сергей. – С твоей-то жизнью. А дом – это семейное. Его нельзя разбазаривать.
Алёна смотрела на них – на мать, на брата. И понимала: для них она никто. Пустое место. Обуза, которую надо контролировать.
– Вот оно как, я для вас – идиотка? – спросила она тихо. – Которой нельзя доверять?
– Алёнка, ну не надо так, – начала мать. – Мы же ради тебя...
– Ради меня?! – взвилась Алёна. – Вы меня обокрали! Законного наследства лишили! А потом ещё и упрекали, что я на шее у вас вишу!
Она развернулась к выходу. Остановилась на пороге.
– Знаете что? Живите. В своём доме. С вашей правдой. А я без вас проживу. Как-нибудь.
И вышла.
Жизнь с чистого листа
Алёна съехала из квартиры через месяц. Нашла комнату в общаге – крохотную, с соседкой-студенткой.
Работу сменила тоже. Устроилась администратором в фитнес-клуб – график плавающий, но платят побольше. И главное – никто не знает её историю. Никто не смотрит с жалостью.
Сын Андрей съехал к отцу. Позвонил как-то вечером, сказал коротко: «Мам, я к папе перееду. Там условия лучше». Алёна не стала удерживать. Отпустила. Больно – да. Но честно.
– Живи, сынок. Только помни – я всегда тут. Если что.
Он промолчал. Но она знала – услышал.
Встреча через год
Алёна столкнулась с Серёгой случайно. В супермаркете. Он катил тележку с продуктами – полную, под завязку. Она – с корзинкой. Йогурт, хлеб, курица.
Остановились. Смотрели друг на друга молча.
Серёга постарел. Или она раньше не замечала – морщины глубокие, под глазами мешки.
– Как ты? – спросил он первым.
– Нормально, – ответила Алёна. – Работаю. Живу.
– Одна?
– Одна.
Он кивнул. Помолчал.
– Мать спрашивала про тебя. Говорит, позвони хоть.
Алёна усмехнулась.
– Передай матери – я жива-здорова. Больше ей знать и не надо.
Серёга сглотнул. Хотел что-то сказать – губы шевельнулись. Но слова не нашлись.
– Ладно, – бросил он. – Бывай.
Развернулся, пошёл прочь. Тележка скрипела колёсами – жалобно так, по-стариковски.
Алёна смотрела ему вслед. И не чувствовала ничего. Ни боли, ни злости.
Пустота.
Вечером Алёна сидела в своей комнатушке, пила чай у окна. За стеклом мелькали огни города – яркие, живые.
Денег у неё было немного. Квартиры – нет. Семьи – тоже.
Но зато не было и долгов. И унижения. И этого липкого стыда, с которым она просыпалась столько лет.
Телефон завибрировал – сообщение от Андрея: «Мам, как дела? Зайду на выходных, если не против».
Алёна улыбнулась. Набрала ответ: «Приезжай, сынок. Всегда рада».
Отправила. Допила чай.
А потом открыла ноутбук и начала искать курсы. Бухгалтерские. Давно хотела – вот теперь и время есть, и силы.
Жизнь продолжалась.
Друзья, не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые публикации!
Рекомендую почитать: